— Кстати, барон, — как можно более равнодушно спросил Иван Дмитриевич, — вы оделись, выходя из посольства, или отправились прямо в таком виде?
— Сейчас не лето. — Кобенцель взглянул на него почти с ненавистью.
— Но, может быть, вас так встревожило долгое отсутствие господина посла… Вы были в пальто? В шляпе? Где они?
— Я разделся в передней… Почему вас это интересует?
— Когда мы заносили господина посла в квартиру, — вмешался Никольский, — вы были без шляпы.
— Видимо, обронил в подъезде.
— И когда я выбежал на улицу и увидел вас, вы тоже были без шляпы!
«Сюжет для рассказа, — быстро писал Кунгурцев, — Барон К., замечательный стрелок, никогда не стреляет по живым тварям. Однажды он нарушает данный в юности обет и навеки утрачивает свое сверхъестественное искусство…»
Иван Дмитриевич положил бумажник на стол, опять взял цилиндр. С полминуты вертел его в руках и все-таки не устоял перед соблазном: внезапным движением насадил его на голову растерявшемуся от неожиданности Кобенцелю. Цилиндр пришелся ему как раз впору,
Кобенцель сорвал его, отшвырнул в угол;
— Что вы себе позволяете!
— Простите ради Бога…
Продолжить Иван Дмитриевич не успел: в это мгновение Хотек со стоном открыл глаза.
— Ваше сиятельство! — Опередив доктора, поспешно вышедшего из соседней комнаты, Кобенцель первый склонился над диваном. — Это я! Узнаете меня, ваше сиятельство? Скажите мне, кто на вас напал! Вы видели его?
Он спрашивал по-немецки, но Иван Дмитриевич отлично все понимал, хотя на языке Шиллера и Гете едва мог пожелать соседу-булочнику доброго утра.
— Ваше сиятельство…
Не ответив, Хотек опустил веки.
— Он вам ничего не скажет, — сказала Маша.
Она вышла из спальни в черном шелковом платье с буфами, в котором, как давно заметил Кунгурцев, все ее слова звучали как-то по-особому убедительно.
— Почему? — обернулся к ней Кобенцель.
— Он не хочет говорить.
— Почему не хочет? Почему вы так думаете?
— Не знаю, — тихо сказала Маша. — Но мне кажется, господин посол узнал этого человека…
— И что? — напирал на нее Кобенцель.
— И не желает называть его имени.
Кобенцель опять присел на корточки у изголовья дивана. Казалось, он готов схватить Хотека за плечи и встряхнуть, чтобы вытрясти из него ответ.
— Ваше сиятельство, кто это был? Одно слово, ваше сиятельство! Вы рассмотрели его?
Хотек вновь с усилием разлепил набрякшие веки.
— Да…
— Кто это был? Кто?
Минута тишины, затем Хотек прошептал:
— Ангел…
Маша охнула, атеист Кунгурцев и доктор понимающе переглянулись, Кобенцель отошел от дивана, массируя себе виски, а Иван Дмитриевич метнулся в прихожую, выскочил на площадку, где при его появлении разом смолкли возбужденные голоса. Тут же к нему подбежали Сопов и Сыч, три пары сапог загремели вниз по лестнице.