В ночь на 17 июня операция началась.
…Ночь была теплой, пасмурной. Сирень в этом году зацвела поздно — в мае долго держались холода. В темноте грозди цветов казались дымом — тонким, пепельным, одуряющим. Где-то неподалеку страстно, самозабвенно бил, выводил свои трели соловей. Иван Федорович, переложив наган в боковой карман пиджака, тихонько отворил калитку, вслушался в тишину и, уже не таясь, озабоченной деловой походкой направился к крыльцу докторской квартиры. Сначала он дважды дернул за ручку звонка и только потом, через несколько секунд, три раза стукнул костяшками пальцев по двери.
— Кто там? — раздался настороженный негромкий голос. Свет в комнатах не зажигали, окна были темны.
— Я от Червякова, Валериана, — так же тихо сказал Иван Федорович. — Откройте, доктор.
Человек, стоявший за дверью, затаился. Тогда Лобов сказал:
— У моей жены высокая температура…
Должен был последовать вопрос: «Какая?», на что Лобов должен был ответить: «Тридцать восемь и три», но за дверью продолжали молчать, тишина наступила какая-то провальная, даже соловей почему-то перестал выводить свои трели, и в груди у Ивана Федоровича похолодело.
— Я понимаю, — быстрой офицерской раздраженной скороговоркой проговорил он, — пароль на эту ночь сменили. И, как всегда (это он уже наобум), у нас не потрудились поставить в известность всех, это ч-черт знает что такое! Прошу вас в таком случае завтра к десяти утра — и чтобы без опозданий! — быть у Никифора Семенищева.
Лобов (опять наугад, на арапа — его уже, что называется, несло) назвал фамилию хозяина форштадтского подворья, вокруг которого особенно густо вилась всякая подозрительная «мошкара».
— Что вам угодно? — наконец глухо проговорили по ту сторону двери.
— Болваны! — бешеным шепотом закричал Лобов. — К-конспираторы! Вы держите меня на крыльце черт знает сколько! Рискуете сами и меня подвергаете страшному риску!..
Сердце страшно колотилось, в горле от доцветающей, тленной сирени першило, откуда-то из глубины груди поднимался кашель, и он не выдержал, закашлял глухо, мучительно и сквозь приступы его услыхал, как щелкнул английский замок и хрустнула дверная цепочка. Дверь отворилась.
— Входите же… быстрее, — услыхал он недовольный голос. — С кем имею честь?
Шагнув в пахнущую лекарствами темную прихожую, Лобов, подавляя кашель, тихо сказал:
— Председатель губчека Лобов… Ваш дом, Крылович, окружен. Так что давайте без шума и без паники. Посторонние в доме есть?
В открытые двери уже бесшумно входили чекисты.
Крыловичу был предъявлен ордер на обыск и арест, привели понятых. У хозяина квартиры долго был такой вид, будто его только что оторвали от сладкого сна и он никак не может понять, что вокруг него происходит. Жена Крыловича, кутаясь в шаль, оцепенело смотрела на абажур подвесной керосиновой лампы. Лицо ее казалось зеленым.