Таким образом прошло четверть часа, затем министр порывистым движением приблизился к столику и, едва дыша, открыл шкатулку трепещущими руками… Не заглядывая в элегантно отделанное нутро, он быстро вынул оттуда какой-то предмет и положил его в свой боковой карман.
Это движение как будто придало решимости барону… Он пошел к двери и отворил ее. На пороге остановился: в открытое окно залетел ночной ветерок и стал раздувать пламя стоящей на письменном столе лампы — оно едва не задевало оконный занавес.
Министр злобно усмехнулся. Мгновение он следил за пламенем, которое так и льнуло к ткани; невольно рука его протянулась, как будто он хотел прийти к нему на помощь… Впрочем, для чего? Замок был застрахован на очень хорошую сумму, а танцующие там, внизу, успеют двадцать раз убежать, прежде чем потолок рухнет им на голову…
Он медленно запер дверь и тихими, едва слышными шагами пошел через анфиладу комнат. Перед будуаром своей супруги он остановился и стал прислушиваться: оттуда раздавались стоны… Невыразимое отчаяние, подавляемое до сих пор, овладело всем существом министра. Женщина, так горько плакавшая, была его богом, единственным существом, которое когда-либо он любил и жгучая страсть к которой еще и теперь не остыла в нем, несмотря на возраст.
Он тихо вошел в комнату и остановился.
Прекрасная Титания лежала на кушетке, лицом зарывшись в подушки; спину прикрывали роскошные волны черных как ночь волос, а белые, обнаженные до самых плеч руки безжизненно свисали с мягкой атласной спинки кушетки. Только маленькие ножки не лишены были своей энергии: они пинали брошенный на пол брильянтовый венок из фуксий и, казалось, готовы были втоптать его в пол.
— Ютта! — воскликнул министр.
При этом восклицании, полном мольбы и отчаяния, она вскочила, словно укушенная тарантулом, и резким движением откинула назад волосы с лица.
— Что тебе от меня надо? — дико закричала она. — Я знать тебя не хочу! И не хочу иметь с тобой никакого дела!
Она протянула руку по направлению к салону, где был князь, и язвительно захохотала.
— Да, у стен были уши, господин дипломат par excellence[15], и я наслаждаюсь тем преимуществом, что великую государственную тайну узнала несколько раньше, чем остальная публика! Муки ада не могут быть изощреннее, чем те, которые я испытала, стоя там, за дверью! Ваше превосходительство, — продолжала она с уничтожающей насмешкой, — я была поражена насмерть, услышав, каким восхитительным образом мистифицировали вы княжескую фамилию! А вот валяется сокровище, — она с презреньем пнула ногою венок из фуксий, — которым вы с таким удовольствием украшали «ваше божество»! Как возрадуются, как восторжествуют злые завистники, открыв, что «бриллиантовая фея» в смешном неведении осыпана была богемскими стекляшками!