До мозга старика он не добрался, но разгрызть череп здоровяка, треснувший от трех пулевых ранений, у него получилось. В итоге он существенно нарастил челюсти и обзавелся толстыми крепкими клыками специально для разламывания черепов. Позже он научился раскалывать черепа жертв ударами мощных лап. С тремя охранниками дела у него пошли споро — их он сожрал на удивление быстро, небольшие затруднения вызвали только их бронежилеты. Их черная ткань никак не поддавалась могучим острым когтям.
Возникшее затруднение он просто обошел, вытаскивая вырванные куски плоти из бронежилета, как из панциря черепахи. Морф гулял по обеим квартирам и площадке. Разглядывал улицу и соседние дома с лоджии.
Он сожрал все пять трупов. Больше всего морфа влекли кровь, мозг и печень жертвы. Он жрал, пил из-под крана на кухне и спал. Хотя это трудно было назвать сном. Скорее это походило на кататонический ступор. Кызя замирал на некоторое время в той позе, в которой был за мгновение до того. Через неодинаковые периоды времени он отмирал и опять начинал жрать.
За это время Кызя вырос до размеров крупного льва. Нужно было выбираться из этой кормушки: пища кончилась, а голод гнал его на охоту.
Первое чувство, которое он испытал в новой форме существования, — это был голод, каждая клеточка его организма просто вопила об этом. Нестерпимый вой нового организма истязал и мучил хуже самой страшной наркоманской ломки. Невыносимый голод гнал его на поиски живой плоти. Чем больше становился Кызя — тем больше становился его голод.
Вторым чувством было блаженство насыщения — ничто не могло сравниться с этим. Это прекрасное ощущение возникало, росло и крепло, пока он жрал. Досадной неприятностью явилось то, что эта чудесная во всех отношениях сытость быстро заканчивалась без еды. Тогда в него вновь цепкими холодными когтями впивался голод. Он сначала легонько царапал и беспокоил Кызю изнутри, потом натиск возрастал, и в итоге морф забывал обо всем, кроме поиска пищи. Обмануть это действительно страшное чувство можно только одним образом — впасть в ступор, похожий на смерть. В морфе тогда отключалось практически все, в том числе и голод. В ступор можно было впасть и от переизбытка удовольствия. Если морфу просто уже некуда было впихивать новые куски плоти, он впадал в блаженную дрему. Только в этот момент организм не замирал, а бешено работал, урчал, бурлил и клокотал. Клетки трудились как сумасшедшие работоголики. Проглоченные куски разлагались, расщеплялись, всасывались клетками, преобразовывались в новую форму, выводился отработанный материал и перегоревшие шлаки из биологического реактора Кызиного организма.