— Вы желаете это напечатать? — спросил младший из них.
— Именно так, но мы не хотим сами издавать, а хотели бы продать.
Евреи, покачав головами, о чем-то заспорили по-немецки. Станислав, раздосадованный, стоял, понурясь и облокотясь на балюстраду, не очень-то понимая, что тут происходит… Он машинально последовал за Щербой, не веря, что из этого хождения с протянутой рукой будет толк.
— Продать! — повторил один из евреев. — Вот как! А сколько же вам заплатить?
— Сами решайте.
— Но сперва — в цензуру.
— А потом?
— Если рукопись вашу подпишут…
— Сколько же вы можете дать?
Евреи стали совещаться и особенно оживились, когда Щерба им сообщил, что автор уже печатался, — сделав большие глаза, они исподтишка подтолкнули друг друга локтями.
— Так сколько вы хотите? Ну, сколько? — спросили они.
— Что ж, самое малое — сто дукатов! — воскликнул Щерба. — Это же стихи! Да еще какие стихи!
При этих словах евреи будто остолбенели, и старший из них расхохотался, да так отчаянно, что, схватившись за бока, забегал по комнате и, на миг успокаиваясь, снова разражался хохотом, видно, невмоготу ему было.
— Пойдем, пойдем! — взмолился Станислав.
— Погоди, — сказал Щерба. — А вы сколько даете?
— Что мы можем дать! — возразил старший. — Как можно такую цену просить!
— Торг не грех, обиды тут нет.
— Но вы-то золото продаете или что?
— Чистое золото!
— А хоть бы и золото! — пожимая плечами, сказал еврей.
— Да вы все же скажите, пожалуйста, сколько можете дать!
— Сколько, сколько! Самое большее — тут ведь и пяти печатных листов не будет — десять рублей.
Теперь уже Щерба онемел и только печально усмехнулся.
— Пошли, — сказал он, потянув Шарского за руку. Но Стась не двинулся с места.
— Я отдам, — молвил он, — отдам за десять рублей, лишь бы было напечатано прилично, чисто и чтобы мне дали двадцать экземпляров.
— Ради бога! Что ты делаешь? — вмешался друг.
— Уж ты позволь, я знаю, что делаю.
Тогда евреи опять заколебались — внезапная уступка в цене и слишком быстрое согласие автора озадачили их, — кружа по комнате, они что-то залопотали по-своему.
— Разрешите нам взять рукопись до завтра.
— И на это согласен! — воскликнул Шарский.
Евреи взяли рукопись и исчезли с нею в недрах типографии, а студенты наши, обескураженные и усталые, поспешили домой.
Длительное повседневное общение людей, переходящее в привычку, становящееся потребностью, страстью, не может не повлиять на жизнь каждого из них. Как два химических элемента, соединяясь, непременно вступают во взаимодействие, так и души человеческие при общении всегда влияют друг на друга. Есть ли существо более впечатлительное, нежели человек?