То, что любой негодяй, по которому в Европе тоскует виселица, прибыв в турецкие владения и отрекшись от Христа, превращается в героя, – ни для кого не новость. Но я усмотрел противоречие в логике нашего опекуна.
– Послушайте, месье. Ведь если раб переходит в ислам, его приходится освобождать без выкупа, и хозяин терпит убыток! Разве не так?! Вы не боитесь повредить интересу своего господина?
– Ваше сиятельство! Если умелый воин станет на сторону правоверных, это принесет преимущества, которые дороже любого выкупа! Представьте, сколько славы и богатства вы могли бы стяжать, сражаясь рука об руку с благородным Сейфуддином!
При всем отвращении, которое внушал мне подобный вариант, его стоило обдумать. Если быть искренним, в сердце своем я давно уже не придерживался никакой определенной религии, а временами сомневался и в бытии Божием, даже самом призрачном, в виде абстрактного мирового разума. Так что же – вопрошал я себя бессонными ночами – мешает мне обмануть врагов, а при первой возможности вновь повернуть оружие против них?
Что-то не позволяет. Даже при нелояльном и прямо враждебном отношении к церкви тысячи нитей связывают меня с христианским миром, и с этой точки зрения не столь важно – был Иисус сыном Божьим или простым бродягой. Если верить в Творение, каждый человек в определенном смысле – сын Божий. Правда любви и милосердия не обратится в ложь, будучи изречена смертными устами. В моей душе есть место колоколам Сан-Марко или Ивана Великого и нет – пению муэдзина. Здесь рассудок бессилен, и все блага мира не перевесят сего…
Ну, а если нет иного пути к свободе? В моем уме зреют идеи и планы, которые нельзя бросить неисполненными. Будем говорить без ложной скромности: если задуманное удастся воплотить хотя бы наполовину, это не останется без пользы для целых народов. Разве не обязан я ради них перешагнуть через свое проклятое чистоплюйство? Рассуждая рационально, если надо для торжества великой цели обмануть – солги, надо убить невинного – убей, надо выпить кружку вонючей мочи – выпей, но дело сделай! Это важнее!
Не могу. Только ступи на скользкую тропу, и станешь сам себе омерзителен, великие планы перестанут волновать ум. От гордого прежде человека останутся жалкая плоть и грязная, мерзкая душонка… Кто сказал, что забота о спасении души чужда безбожникам?!
Но ведь от тебя не требуют искреннего перехода в чужую веру? Смотри на это, как на обычную военную хитрость…
Мучительная внутренняя раздвоенность и нескончаемые споры с самим собой отнимали способность к действию хуже, чем физическая слабость. Единственное, на что хватало сил, – постоянно вовлекать ренегата-переводчика в разговоры, стараясь как можно больше разузнать о жизни за пределами стен и ответно рассказывая о Франции, которую он столь долго не видел, в надежде пробудить тоску по родине. Кто знает, вдруг совесть этого человека не совсем умерла и можно будет рассчитывать на помощь в побеге? Продуманная конструкция домашней тюрьмы, в коей мы пребывали, и строгий надзор исключали возможность вырваться без помощи извне. Лука, столь же темпераментный, как животное, подарившее ему фамилию, не раз предлагал напасть на стражу при первой возможности и броситься напролом: