Все на меня – во все глаза. А я пуще того… Господская мелочь рты поразинула, опешивши. И большие господа едва ладоши не отбили в лад, моему плясу хлопаючи. Госпожа-барыня предовольнёшенька, что такую потеху придумала. И как только кончилась музыка, оборвался мой искромётный пляс, все ко мне. Все с похвалами, с улыбками, с «браво-бис» окружили меня. Но тут, понимаешь…
Тут осечка случилась. Слетела с моей головы маска-шапка с рожками… Слетела – и большую перемену произвела. Все улыбки, хлопки, все «браво-бис» как ветром сдуло.
Не тем я оказался. Не из тех, кому дозволено в этом доме плясать.
Первым узнал меня главный царевич в солнечной парче. Им начальников сын был наряжен. Узнал он меня и на всю залу закричал:
– Это же Мирошка, Любки-подёнщицы сын! – И ко мне лицом к лицу: – Как ты, поганец, посмел пробраться сюда?
И сразу же игрушечную саблю наголо и скомандовал разделаться со мной, как с лесным нечистиком.
Королята, принцы, гусары рады-радёшеньки свою храбрость показать. Кто за хвост меня, кто за шиворот. Сбили с ног. Барыня-начальничиха не успела остановить разъярённых вояк и сказать, что я ею допущен был и наряжен лесным лешачком.
Меня терзали не одни благородные рыцари и уланы, но и лилейные воительницы вступили в азарт жестокой игры. Спасибо дедечке Еремею Фомичу – управительскому слуге… Светлая ему память… Вызволил он меня, унёс в людскую, в лакейскую. А дальше…
А дальше, прости меня за непрошеную стариковскую слезу, не найдётся у меня ни слов, ни сил, ни голоса, да и надобности нет досказывать это всё. Сам понимаешь, как я встретил тогда Новый год.
Про эту горькую быль до сегодняшнего дня я никому ничего не рассказывал. Стыдился, понимаешь, вызывать к себе жалость. А потом, спустя годы, затмилось всё это. Новые, светлые равноправные ёлки зажглись. Другие времена наступили. Пришли счастливые детские праздники для всех. И уж вовсе не к месту было ворошить это бесправное глумление, ушедшее в вечное забытьё.
А недавно… Совсем недавно в зарубежных газетных столбцах я прочитал заметочку, в которой описывалось сильно похожее на то, что было со мной. И это так больно ужалило меня, что память воскресила господский маскарад. И я как-то сразу понял, что недозволительно, что не всё мы имеем право забывать. Кое-что надо помнить…