Амбиции книжного дизайнера всегда дремали во мне. Но из художественных способностей я обладал только вкусом, как из музыкальных только слухом (ни нарисовать, ни спеть, ни сплясать – ничего этого я не умею), зато я знаю, что мне нравится (хочется), а что нет.
Как только я увидел этого Шекспира-птицу, щиплющего себя за нос, я не мог отделаться от него. Это была дурная черно-белая репродукция неизвестного художника XVIII века в немецкой книге по шизофрении. Сделав на ксероксе копию, я таскал ее за собою вместе с рукописью «Оглашенных»: безумец этот стал моим соавтором. Копия измялась, трещинки придали ей современность подлинника, не в силах атрибутировать картину, я ее авторизовал (см. с. 152). Дальше больше. Американцы, мягко говоря, консервативны в книжном дизайне. Я был недоволен их обложками. А тут вдруг позвонили, мол, что бы я хотел… Я переслал им свою «авторизованную» копию и попросил выбрать шрифт из десятых годов XX века. Мою копию они, естественно, недооценили, но Америка есть Америка, и то, что мне не могли сделать в Германии, им удалось: они нашли подлинник! Он находится в Инсбруке в Музее народного творчества. Картина обрела цвет, хотя художник так и остался неизвестным. Зато сам мотив человека-птицы оказался более известным. Моя переводчица Розмари Титце разыскала старинную немецкую гравюру на ту же тему и явно копирующий ее русский лубок, и, разобрав родные славянские буквы, понял я наконец, чем так гипнотизировала эта картинка мое подсознание: гордыня человеческого разума. Не в этом ли пытался я разобраться всю свою жизнь?
Атрибуция перерастала в искусствоведение.
В издании Галины Гусевой я не успел этими открытиями воспользоваться: там на супере воспроизведена пачка «Беломорканала» как карта странствия. Зато в издании Ивана Лимбаха мои амбиции дизайнера были с избытком удовлетворены в высокопрофессиональном исполнении Д. и С. Плаксиных. Это уникальное издание получило даже какие-то премии не за литературу, а как книга. В ней содержится и приложение, составленное из самых разнообразных отзывов на роман: автора, героя, критика, литературоведа, переводчика, художника, алкоголика, композитора, эколога, архитектора, богослова и даже психиатра.
Вся «Империя в четырех измерениях» сложилась исподволь, без умысла, впервые на английском языке. Каким образом, каким нерусским чутьем все четыре измерения вышли именно в такой последовательности в США, мне и до сих пор непонятно. Но, поставив эти четыре тома в ряд на полку, я увидел наконец единство и целостность своей «Империи». Осталось издать ее на родине.