Осенью мы разъезжались по городским квартирам, а летом встречались, повзрослевшие на целых девять месяцев, а это очень большой срок в детстве. Красовались своим превращением из девочек в девушек, и разговоры велись уже на другие темы — о мальчиках, о модной одежде, — и на озеро Алка ходила в бикини, привезённом из-за границы, а мы ей страшно завидовали, потому что у нас таких было не достать ни за какие деньги, и играли в волейбол, а вечерами жгли вместе с взрослыми мальчиками костры и пели «Милую мою» — песню предшествовавшего поколения молодых, но мы во многом подражали им, нашим старшим братьям и сёстрам, стремясь стать такими же взрослыми, свободными и счастливыми.
Что произошло в стране в начале девяностых, мы поняли плохо, да и не особенно стремились понять: в голове были наши будущие свадьбы, которые непременно состоятся, думали, куда идти после окончания школы. Я, прочитав в восьмом классе учебник по истории философии, готовилась в философы, Людке с сёстрами светила одна дорога — на завод в ближайшем городке, Алка собиралась в парикмахеры, а Варенька… Вот с Вареньки для нас и проявилась впервые сущность нового времени.
Однажды по посёлку разнеслась страшная весть: отца Вареньки убили ещё зимой. За два года до этого он был отправлен в отставку, работы не было, семья бедствовала. Чёрные риэлторы, как рассказывали потом, долго ему угрожали, а позже, когда мать уехала в гости в другой город на несколько дней, изуродовали и убили. Нашли его, ещё молодого, со смоляными кудрями, поседевшим. Весной умерла мать Вареньки, в это время сама Варя уезжала на каникулы к подругам. Сказали, что смерть наступила в результате эпилептического припадка. Варенька потребовала расследования причины смерти. Заплатишь тыщ пять долларов, расследуем, проведём все экспертизы тип-топчик, нет — хорони так, сказали ей менты. Таких денег у Вареньки не было и быть не могло: бабушка к тому времени померла, а других родственников у неё не оказалось. Квартира очутилась в руках тех, кто её домогался, мгновенно была продана и перепродана, и Варенька оказалась бы на улице, если бы не дача.
Она поселилась в разваливающемся домишке и пустила квартирантов — двадцать шесть таджиков, которые теперь работали в нашем посёлке. С ними пила, с ними и спала. Платили ей гроши, зато иногда подправляли завалившийся забор или прохудившуюся крышу. Опухшая, в чём-то больше похожем на лохмотья, чем на платье, с колтуном на голове вместо прежних локонов, Варенька ничем не походила на ту весёлую и послушную, «правильную» девочку, которую мы знали в детстве.