И вдруг с Вариного участка исчезли и таджики, и сама Варя, а на месте старенького дома возводились чертоги — трёхэтажный дворец. Говорили, что это главный милиционер соседнего города вынудил Варю продать ему дачу с участком. Варенька подала в суд, заявив в исковом требовании, что милиционер заставил её подписать документы якобы купли-продажи, ничего при этом не заплатив. Был назначен день суда, но за сутки до него Варя исчезла. Её не было нигде — ни в суде, ни у подруг, ни у соседей по посёлку.
Домище был построен и тут же продан, и ещё раз продан, и ещё — в общем, схема была такой же, как с квартирой: чтоб следов не обнаружилось. Однако три года по посёлку ходили нехорошие слухи: Вареньку помнили все. Хоть бы тело нашли, причитала Алка, похоронили бы по-христиански. Ну да, возражала Людка, мент — спец, небось так упрятал — в болоте, в тюряге ли, — что не увидим мы больше Вареньку ни живой, ни мёртвой. Говорят, что кто-то даже написал жалобу в областную прокуратуру. Но всё было тщетно. Мы простились с Варенькой в душах своих, а тут у всякой свои беды — кто работу потерял, кого ограбили, у кого тоже близких убили, на войнах, на улице или в подъезде, кого-то избили до полусмерти. Пули ложились рядом, как говаривали на фронте.
Но вдруг Варенька появилась. Обошла весь посёлок, со всеми поздоровалась, всем рассказала, что вот, мол, не оставил мент в беде, купил участок с домишком и всё-всё заплатил, как обещал. А на эти денежки купила, мол, Варенька трёхкомнатную квартиру в городе, и ещё осталось, на эти оставшиеся деньги она и живёт себе припеваючи. Мы смотрели на неё разинув рты, как на привидение. Да и вправду сказать, выглядела Варенька не лучшим образом: синяк под глазом, шея оцарапана, рука перевязана. Соседи интересовались, что с ней, а она, улыбаясь, шутила: бандитская пуля, говорит. Ну, шутит, и хорошо, значит и ладно. А одета дорого, модно, и причёска теми же локонами, что в детстве, и духами благоухает.
Улучив минутку, я подошла к Вареньке, когда одна она шла по дороге на станцию, и сказала: как это всё славно, что ты жива и благополучна. Она глянула на меня потемневшими враз глазами. Живу на вокзале, сказала, вокзальная я, а шмотки и духи я ему должна вернуть после этого парада-але. Он не заплатил мне за дачу, просто вышвырнул, а когда слухи пошли и прокуратура наехала, нашёл меня и сказал: чтоб поехала в посёлок и всем рассказала, что всё у тебя в полном порядке, вся ты в шоколаде, потому что это я тебя спас от пьянки и таджиков. Не съездишь или хоть пикнешь чего не то — убью, и ничего мне за это не будет, тебя всё равно уже все похоронили давно, а у меня всё тут куплено.