– А двадцать первым пальцем откроешь? – интересуется Лопух.
И ржет. Удивительно здоровое чувство юмора.
– Только тебе по лбу, придурок.
Тема резко затухает. С «сигналкой» никто из них дела не имел. Впрочем, как и с ружьями.
– А вон ее окна, зацени, – Берц показывает пальцем. – Шестой этаж. Синие занавески и голубые – зал и кухня. Видишь? А правее – ее спальня. Вообще никаких занавесок. Мы с Лопухом вчера… Бл-и-иин…
От избытка чувств он осекается, мучительно вздыхает и скалит зубы.
– Чего вы вчера? – напрягается Ниндзя.
– Представляешь, она из душа только вышла… Халат вот посюда, – Берц уверенно отсекает ладонью где-то в районе паха. – Наверное, эпиляцию делала, или что там еще… И вот картина: встала перед зеркалом, халат скинула, рассматривает себя так и сяк… Чуть не раком становится… Мы тут с Лопухом стоим такие, глаза по пять копеек… Я уже думаю: бля-бля-бля, иди ты, дура, иди, одевайся, пока я тут не кончил…
– А у меня в штанах все набухло, – пожаловался Лопух.
Ниндзя посмотрел на него и облегченно вздохнул.
– П…те и не краснеете, дрочилы.
– Чего это п…м? – удивился Лопух.
– Не верит, ёксель! – удивился Берц.
– Слишком много слов, пацаны, – сказал Ниндзя. – А если бы что-то было, вы бы мобильники свои обтруханные сразу подоставали и все засняли. В режиме «дрочащей камеры». Дошло?
Лопух озадаченно моргнул, мелькнув черной точкой на веке. Как будто у него там еще один глаз, неживой.
– Так это… У меня зарядка закончилась просто…
– Я Цифру на пляж позвал, – оборвал его Берц и зло сплюнул. – На Кумженку. Завтра. Сказала, что придет.
Он вызывающе посмотрел Ниндзе в глаза, шумно потянул носом и сплюнул еще раз.
– Просила, чтобы я был один. Вот так. И чтобы пойла принес холодного. Скажешь, опять п…жу?
– Конечно.
Ниндзя растянул губы в улыбке, но внутри почувствовал холодную острую сталь. Кривой клинок вошел глубоко, до самой рукоятки, проткнул сердце, раздробил позвоночник и вышел со стороны спины, выломав лопаточную кость. Берц еще пошуровал туда-сюда, словно прочищая рану, потом медленно извлек катану, дружески подмигнул Ниндзе и облизал окровавленный клинок… Самурай хренов!
Ниндзя хотел сказать еще что-то, но не смог. Боялся, что голос выдаст его. Хотел ударить – и тоже не мог. Он улыбался, как дурак, стоял и улыбался. И умирал. Ёханый бабай, такого никогда прежде не было!
* * *