– Неожиданный случай, – воскликнул Драйер, держа племянника за пуговицу. – Так, так… Вот оно что. Случай. Ты что тут делаешь? Пьянствуешь?
Франц вяло ухмыльнулся. Они пошли рядом. Глубоко сияли лужи.
Им почти никогда не приходилось быть вдвоем, беседовать с глазу на глаз. Драйер теперь почувствовал, что им ровно не о чем говорить. Это было странное чувство. Он попробовал его уяснить себе. Да, действительно, – он всегда видел Франца у себя в доме, за ужином, в присутствии Марты, – и Франц естественно подходил к обычной обстановке, занимал давно отведенное ему место, – и Драйер с ним не говорил иначе как шутливо-небрежно, – не думая о том, что говорит, принимая Франца как бы на веру среди прочих знакомых предметов и людей. Тайную свою застенчивость, неумение говорить с людьми по душам, просто и серьезно, Драйер знал превосходно. Сейчас его и пугало и смешило молчание, которое наступило между ним и Францем. Он не имел ни малейшего понятия, как это молчание прервать. Он кашлянул и искоса посмотрел на Франца. Франц шел, глядя себе под ноги. Он был, вероятно, подвыпивши.
– Я тут живу поблизости, – сказал Франц и сделал неопределенное движение рукой. Драйер на него смотрел. «Пусть смотрит, – думал Франц. – Все бессмысленно в жизни, – и эта прогулка тоже бессмысленна. Но только все-таки лучше, чтоб говорилось что-нибудь – все равно что…»
– Так, так, – сказал Драйер. – Ты вот, кстати, мне и покажешь свою обитель. Очень интересно.
Франц кивнул. Молчание. Погодя он указал рукой направо, – и оба невольно ускорили шаг, – чтобы дойти до поворота, чтобы сделать хоть одно не совсем бесцельное движение: – повернуть направо. Том молчал тоже. Он не очень любил Франца.
«Однако, – усмехнулся про себя Драйер, – что за чепуха! Нужно ему что-нибудь рассказать».
Он подумал, не рассказать ли ему об электрических манекенах; тема, точно, была занимательная. Целую неделю изобретатель просил его не заходить в мастерскую – хотел, мол, устроить сюрприз, – а на днях, со скромной гордостью, – позвал. Скульптор, похожий на ученого, и профессор, похожий на художника, казались тоже чрезвычайно довольными собой. И немудрено. Изобретатель раздвинул за шнур черный занавес, и из боковой двери слева вышел бледный мужчина в смокинге, прошел, с той особенной нежной медлительностью, которой отличается походка лунатиков или движение людей в задержанном кинематографе, – и ушел в боковую дверь направо. За ним следом прошли: бронзоватый юноша в белом, с ракетой в руке, и представительный господин, в отлично сшитом сером костюме, с портфелем под мышкой. Едва последний успел уйти в дверь направо, как уже слева опять вышел бледный мужчина в смокинге – а затем опять – теннисист, делец с портфелем, опять смокинг – и так далее, без конца. Ах, как они прелестно двигались!.. Так медленно и все же машисто, гибко и все же чуть стилизованно… Лица были сделаны удивительно – мягкие на вид, с живым переливом на щеках. И потом изобретатель что-то такое там сделал – и уже фигуры стали проходить иначе – навстречу друг другу, причем через раз мужчина в смокинге останавливался посредине, делал осторожное движение ногами, как будто показывал танцевальный прием, и потом, медленно округлив руку, словно вел невидимую даму, поворачивался и медленно уходил.