Палач поддел ногой дымившую миску, и та полетела в коридор и брякнулась на пол.
– Ты… да ты еще мечтать будешь о таком вкусном супе! – выругался озадаченный стражник. – Посмотрим, как ты завоешь, когда Тойбер тебя клещами пощиплет… Чтоб ты сдох, баварец! Я перед самым эшафотом встану, когда тебя колесовать будут.
– Да-да, молодец. А теперь проваливай! – рявкнул на него Куизль.
Стражник подавил прилив гнева и направился к выходу. Прежде чем он захлопнул дверь, Якоб еще раз его окликнул.
– И еще, если ты решил вдруг не передавать письмо, – как бы невзначай заметил он, – я позабочусь, чтобы Тойбер тебе кости как можно медленнее ломал. Он не очень-то любит, когда его надуть пытаются. Усек?
Дверь с грохотом закрылась, и стражник ворчливо зашагал прочь. А Куизль снова погрузился в мир войны, боли и убийств. Он неотрывно смотрел на надпись на стене.
«Ф Ф К Вайденфельд 1637 от Рождества Христова…»
Буквы выстраивались цепочкой в подсознании. В простое предчувствие, в образ из далекого прошлого, из другой жизни.
«Мужской смех, треск объятых пламенем крыш, долгий и жалобный крик. Резко умолкает… Меч, словно коса смерти, покоится в руках Якоба».
Куизль не сомневался: будь у него хоть унция табака, в дыму образ приобрел бы ясные очертания.
Шагая по коридору, стражник мял в руках сложенный лист и ругался себе под нос. Кем вообще вообразил себя этот вшивый палач? Королем Франции? Так с ним не разговаривал еще ни один заключенный. Не говоря уже о тех, что в скором времени отправятся на эшафот. Что, собственно, этот баварец о себе возомнил?
Стражник вспомнил о последней угрозе Куизля. Палач Регенсбурга и вправду отправил его в камеру, чтобы он забрал это чертово письмо. Скорее всего, Тойбер передаст потом бумажку кому-то из близких. Прощальное письмо обреченного на смерть: в расчете на сострадание и, быть может, какое-нибудь угощение от родственников. Такое частенько бывало.
Вот чего палач не знал, так это того, что кое-кто попросил взглянуть на письмо прежде, чем стражник его передаст. За это человек тот пообещал ему несколько звонких монет.
Усмехнувшись, стражник сунул записку в карман и, насвистывая, вышел на площадь. Как и договорились, незнакомец уже ждал его перед сторожкой в Водном переулке. Он все время горбился и, несмотря на жару, поднял ворот плаща, и лица его не было видно. Позже о нем никто и не вспомнит. И даже стражник, который протянул ему письмо и получил взамен мешочек с монетами, не сумел бы потом его описать. Слишком невзрачной была его внешность, слишком размыты движения. Он все держал под контролем, только глаза не останавливались ни на секунду.