— Вот уже и «Белый дед»…
Якуб с удивлением посмотрел на соседа.
— «Белый дед», — с улыбкой пояснил тот, — так в народе называют густой иней, белый, …как дед. Я это к тому, что уже подмораживает, — продолжил он, — скоро «дзяды[50]», а там уже и коляды, — Патковский заметно сбавил шаг. — Неладно у нас, Якуб, — сразу переключаясь к сути разговора, гораздо тише сказал он. — Думаешь, что мы и в самом деле в гумне от пашасці хаваемся? Яна, канечне, гуляе сабака, губіць людзей, але ж не да таго, каб пан, як тлусты пацук па кутах хаваўся[51]. — Пан Альберт сам улыбнулся тому, что красочно описал обрушившуюся на них напасть на мужицком языке. Он остановился:
— Время настало такое, — продолжил Патковский, — что если ты имеешь под собой хоть что-то, не доведётся тебе спать спокойно. Тут либо крестьяне подпустят «красного петуха», либо ночные гости Базыля Хмызы обдерут до нитки. А то ещё и того хуже, русаки под себя подгребут. Не пойдёшь под них, сам отправишься в Базыли Хмызы или на тот свет, а на твоё добро сядет своим толстым задом какой-нибудь русский воевода.
Чему ты улыбаешься, мой мальчик? Насмотришься ещё. Они тут, будто помня стародавние времена, когда сидели на землях от океана до океана, шастают как у себя дома. Не покормишь, не попоишь — спалят. Плохо покормишь, попоишь — спалят. Перекормишь, перепоишь — точно спалят. Пока в Мельнике и на ваших землях хозяин был в отъезде, их не трогали. Но вот, теперь появился ты — хозяин, стало быть, начнут охаживать и тебя, как и меня когда-то. Хотя с меня особо-то и взять нечего, я бедный и старый. Андрея отослал учиться в Лейпциг к моему младшему брату Ёгану. Что поделаешь, отцовское крыло нынче не защита. Панну Ядвисю и Сусанну отвезу в Краков и вот только тогда, может быть, вздохну полегче.
Скажи, ты помнишь Станислава Карсницкого — маршалка Радивилов? Хотя, …откуда ты можешь его помнить? — Патковский отчаянно махнул рукой. — Отец твой его знает. Так вот не так давно Карсницкий, миль сорок восточнее на ту сторону Буга посадил на три села своего сына. Так уж вышло, что малый его сильно разгулялся где-то за границей. Не знаю, что он там ел или пил, а вскочил на отцовские деньги в такую гайню[52], что с того разгула даже слегка умом тронулся. Станислав его оттуда забрал, дал сёла и приказал, чтобы грехи перед господом замолить, выстроить малый кальвинистский собор вместо церквушки, что, как и наша, развалилась там к тому времени в хлам.
Сын Карсницкого как видно в содеянных грехах покаялся, и слова отца принял к сердцу так, как и надо это делать, благо пан Станислав и денег ему на строительство дал.