— Спасибо, доктор. Без тебя я бы покончил с собой. Буду сообщать тебе, когда в расследовании станет появляться что-то новое. Можно вопрос, так, из любопытства? — добавил Ричарди, уже вставая. — Почему ты сказал это мне, а не курьеру Понте?
— Видишь ли, у твоего друга Гарцо черный мундир, а у тебя черное только настроение. Когда будешь уходить, заплати по счету, уговор есть уговор.
* * *
Подойдя к своему кабинету, комиссар обнаружил у двери и Майоне, и Понте. Он кивнул бригадиру, сделал вид, что не заметил курьера, и вошел внутрь. Бригадир вошел вслед за ним, снял пальто и попытался закрыть дверь, но курьер просунул в кабинет голову и сказал:
— Доктор, извините, но я не могу промолчать, иначе мне не поздоровится. Доктор Гарцо сказал, чтобы вы пришли к нему, как только вернетесь. Он даже обедать не пошел!
— Если ему так необходимо говорить с комиссаром, почему он не придет сам? — съязвил Майоне.
— Вы в своем уме, бригадир? Он выходит из своего кабинета только к начальнику управления! Прошу вас, комиссар, очень прошу, избавьте меня от этой напасти.
— Понте, в данный момент у меня много работы, я веду расследование, и заместитель начальника знает об этом, во всяком случае, должен знать. Если располагает информацией, которая проливает свет на истину, пусть пришлет ее мне. Если нет, пусть даст письменное распоряжение, что я должен идти к нему, вместо того чтобы работать. Он сам запретил мне заниматься чем-либо, кроме работы.
Понте тяжело вздохнул:
— Хорошо, доктор, я вас понял, передам ваш ответ, да поможет мне Бог. Делайте, как вам удобно.
Когда курьер ушел, Майоне сел, достал блокнот и заговорил:
— Итак, Вецци ходил на побережье к Везувию, так он поступал всегда по приезде в Неаполь. Они — он и его секретарь Басси — приехали поездом двадцать первого вечером. Кстати, обслуга в гостинице относилась к нему с отвращением. Говорят, он устраивал разнос любому, кто случайно попадался под руку, ему никогда ничего не нравилось, он был вечно всем недоволен. Однако ничего особенного не произошло. Таких ссор, чтобы предположить, что обиженный мог его убить, у него не было ни с кем. Генеральная репетиция была назначена на шесть часов в понедельник, двадцать третьего числа. Вецци ушел в четыре и вернулся поздно вечером, то есть сразу после репетиции. Портье хорошо его запомнил, поскольку спросил, не вызвать ли ему экипаж, Вецци же в ответ велел ему заниматься своими делами. Вчера Вецци ушел из гостиницы в театр в шесть часов в длинном черном пальто, которое нам известно, широкополой шляпе, тоже черной, и белом шерстяном шарфе, им он укутывал лицо от ветра. Портье пожелал ему удачи, Вецци «сделал рожки» — поднял два пальца от сглаза и недовольно посмотрел на него. Это все. Кстати, море штормит, волны достигают самых стен гостиницы.