Кларет дал нам знак следовать за ним, и мы пошли по узкому коридору. Свеча его, поднятая вверх, заставляла тени плясать вокруг нас. В конце коридорчика он открыл дверь, за которой оказалось что-то вроде маленькой комнаты, в противоположной стене которой была такая же дверь. Кларет извлек другой ключ, открыл и эту; порыв воздуха, который рванулся из огромного черного пространства за ней, едва не задул свечу. Марина схватила меня за руку. Зрелище потрясало и завораживало. Это был интерьер Большого Королевского театра.
К высокому куполу рядами уходили ярусы. Бархатные занавесы, что изящно окаймляли ложи, чуть колыхались на сквозняке. Гигантская хрустальная люстра тщетно ждала, уже десятилетия, того электрического контакта, который осветил бы бархатные кресла пустынного партера, что расстилался внизу. Мы стояли у бокового выхода со сцены. Сверху уходили в черную высоту гигантские театральные механизмы. Целая темная, неведомая вселенная из занавесей, блоков, ферм и рам была у нас над головой.
– Сюда, – Кларет вел нас дальше.
Мы пересекли сцену. В оркестровой яме осталось несколько инструментов – казалось, они спят летаргическим сном. На пюпитре дирижера лежала пыльная партитура, открытая на первой странице. Центральный проход партера, покрытый красивым ковром, выглядел как дорога никуда. Кларет подвел нас к какой-то двери, из-под которой пробивался свет, и попросил подождать. Мы с Мариной переглянулись.
Дверь вела в артистическую уборную. С металлических стоек свешивались сотни ослепительных костюмов. Одна из стен была почти полностью покрыта свечными бра с зеркалами, противоположная – портретами изумительно красивой женщины. Ева Иринова, догадался я, волшебница подмостков. Та, ради которой Михаил Колвеник построил это театральное святилище. Только теперь я увидел ее. А перед зеркалом сидела дама в черном и, казалось, смотрела на свое закрытое вуалью лицо. Услышав, как открылась дверь, она повернулась к нам и медленно кивнула. Только тогда Кларет пропустил нас внутрь. Мы пошли к ней, как навстречу привидению: очарованные и боязливые. Не дойдя пары метров, почтительно остановились. Кларет застыл в дверях, как на страже. Женщина снова повернулась к своему отражению в зеркале.
Наконец, словно решившись, она бесконечно медленным движением отвела вуаль от лица, и тусклое освещение беспощадно высветило, как мало от этого лица осталось. Почти обнаженные кости и сморщенная, изношенная кожа. Бесформенный, стянутый на сторону рот. Глаза, которые уже не могут плакать. Она лишь несколько секунд показывала нам то, что всегда скрывала под вуалью, но секунды эти тянулись как кошмар. Потом тем же плавным, медленным жестом опустила вуаль и указала нам на кресла. Повисла долгая пауза.