— Верность — наша честь, фрау Ким, — Йохан наклонился, заглядывая ей в лицо. — Ты забыла?
— Но это только не по отношению к женщине, — она расстегнула салоп. — Принеси мне мой мундир и шинель, пожалуйста, — попросила, показав на БТР, — там, в сторожке, все заснули, больше не от кого скрываться, а старик-хозяин против немцев ничего не имеет. Я замучилась в этой народной одежде. До чего же все это непрактично, даже ходить трудно. Шанель верно решила в свое время, что такой одежде место в музее, а не на современной женщине. — Шлетт передал мундир. — Что же касается верности, — продолжила она, застегивая пуговицы на кителе. — Она высока по отношению к фюреру, рейхсфюреру, рейху. Но только не по отношению к нам, женщинам. Я никогда не поверю в любовь мужчины, в том смысле, как в это обычно хочется верить женщинам, с верностью до гроба, — она надела шинель и вдруг закашлялась, опустив голову.
— Почему, фрау Ким? — удивленно спросил Шлетт.
— Потому что мне хорошо известно обратное, — она заставила себя улыбнуться, но получилось не очень, не хватало воздуха. — Женщина на войне знает о войне и о мужчине на войне гораздо больше, чем женщина в глубоком тылу, читая письма.
— Вот как они о нас думают. Даже фрау Ким. Как о самцах и только, — Шлетт присвистнул. — Спроси с нее потом, ждала ли она тебя и хранила ли она тебе верность? А зачем? Ты сам-то кто?
— Ты увидишь, я сумею убедить тебя в обратном, — Йохан убрал с ее лица волосы, выбившиеся из узла. — Ты видела, какая у Иванов медицина? Так вот любовь у их женщин примерно такая же.
Шлетт рассмеялся. Маренн с сомнением покачала головой и вдруг снова закашляла, еще сильнее. Йохан с нежностью взял ее за плечи. Но она не могла остановить кашель несколько минут, даже слезы из глаз покатились.
— Что, опять легкое? — он спросил обеспокоенно.
— Да, устала, большое напряжение. Мне пришлось поставить им всем капельницы, и при перевязке все делать самой, капельницы-то надо кому-то держать, так что Наталья не могла мне помочь. А там два офицера, они тяжеловаты. При перевязке мне самой пришлось их поднимать. Для меня это дело привычное, но, видимо, на ране сказалось.
— Шов не открылся?
— Нет, слава богу. Иначе кашель был бы не таким сухим, хлюпало бы внутри. Что «Гогенштауфен», где они? — она смахнула рукой слезинку, скатившуюся по щеке. — Сколько у нас времени?
— Мы только что связывались с ними, — ответил он. — Появятся минут через десять. Там все готово?
— Да. Можно всех переносить на машины. Только транспортировать придется с капельницами, — добавила она. — Если их снять, всем моим усилиям — грош цена.