И тем не менее, хотя я был встревожен, я ни в коей мере не пал духом, я твердо решил, что справлюсь со всем этим сам. Константин огорчится и будет упрекать себя, если я скажу ему, что придется прибегнуть к дипломатии, и, вероятно, из-за своей нервозности он станет еще более неприемлемым для комитета. Отнимите у него его непосредственность, и вы лишите его единственного личного оружия. Нет, я должен был выработать собственную тактику и держать ее в секрете, а если она оправдает себя, то после успешного окончания дела я доставлю себе удовольствие рассказать ему.
Я узнал, что в следующий четверг Десмонд выступает с докладом в Химическом обществе. Я прослушал всю долгую и обидную для него дискуссию, в которой он выглядел затравленным мальчишкой, его глаза бегали в поисках помощи и симпатии. Заседание шло к концу, когда я пробился к нему.
— Почему в химических обществах всегда больше ссорятся, чем в физических? — шепотом спросил я. Он оглянулся, увидел меня и расплылся в улыбке.
— Меня самого это всегда удивляет, — ответил он.
— Пойдемте выпьем чего-нибудь. У вас еще есть время до последнего поезда, — предложил я.
К тому моменту, когда мы вышли на улицу, к нему вернулась его обычная жизнерадостность.
— Что за странная, злобная и драчливая толпа, — сказал я. — Почему химия так отстает от других наук?
— Потому что она не имеет математической базы, — не задумываясь, ответил он.
Когда он не пересказывал чьи-либо чужие идеи, он выдавал наобум какую-нибудь собственную. Я постарался развить ее.
— Вы хотите сказать, — заметил я, — что химия не дает материала, который можно было бы проверить новыми методами? А старые методы сильны традициями, стоящими за ними. Назад к Кольбе, так ведь.
— Любая наука без математики обречена на застой. — Он семенил рядом со мной мелкими шажками, мы шли по улице, направляясь ко мне домой. — С физикой совсем другое дело. Там прислушиваются к новым идеям. Знаете, я ведь сам в душе физик. Только у меня нет математической подготовки.
Я подумал о том, как часто я слышу эти сожаления, немножко патетические, немножко глупые. Несколько более осторожно я даже сам высказывал их. В науке это эквивалент сожалений умного и необразованного человека: «Если бы я получил настоящее образование!»
— Вы мыслите, как физик, — сказал я.
Десмонд весело ответил:
— В конце концов Фарадей тоже не был математиком. — В этот момент он ощущал себя великим ученым, работающим не с помощью формул, а благодаря глубокому интуитивному пониманию действительности, которое прячется за этими формулами. — Он совсем не был математиком. А сумел многое сделать.