Через полчаса около небольшой эстрады, которую сколотили сапёры, Бурцева изловил незнакомый капитан, представившийся корреспондентом Радиокомитета.
Фамилия его была не то Ковалёв, не то Ковалевский, он подтащил Бурцева к какому-то тёмному ящику, оказавшемуся звукозаписывающим аппаратом, и чуть ли не в зубы сунул ему похожий на грушу микрофон в металлической сетчатой оплётке.
— О ваших подвигах. Вы, говорят, недавно задержали трёх немецких диверсантов?
— Речь?
— Можно и речь, — кивнул капитан, — но лучше несколько слов: бывалый разведчик делится своим опытом. И коротенько о себе, где родился, где учился, что чувствуете обычно перед уходом в поиск, ваши мечты?
— По радио будут передавать? — осведомился Бурцев.
— Из Москвы.
— И мои мечты?
— Обязательно.
— Вы тоже из Москвы?
— И недавно, — сказал капитан, — можете, товарищ Бурцев, передать также привет вашим родным или друзьям на производстве.
— А Синявского вы знаете? — спросил Бурцев, удивив неожиданным вопросом капитана.
Упоминание о радио вызвало сейчас в памяти Бурцева голос довоенного спортивного комментатора, которого он никогда не видел, но тотчас узнавал, едва где-нибудь в квартире или на улице раздавалась его быстрая, энергичная речь с хрипотцой и взволнованным придыханием. Так, словно бы диктор сам бегал по футбольному полю и, волнуясь в критические моменты, готов был ударить по мячу.
— Помните? «Левый крайний подаёт на центр, вратарь выходит на перехват, но рано, рано! Сейчас можно бить по воротам! Кто же будет бить?! Удар!.. Гол!»
Бурцев закричал громко и ликующе, подражая Синявскому, и на него обернулись.
— Вадим? А как же, это мой товарищ, — обрадованно заметил капитан. — А вы, значит, болельщик?
— Бывший. А какой он из себя? — спросил Бурцев.
— Кто?
— Ваш друг.
— Какой? Обыкновенный. Среднего роста, худощав. Один глаз у него вставной, стеклянный. Это он в сорок втором на Малаховом кургане вёл репортаж из Севастополя. А вблизи — мина. Ну и осколок в глаз.
— Скажите? — с удивлением протянул Бурцев. — Корреспондентам, значит, тоже достаётся?
— А вы как думаете, я могу записать шум боя на плёнку… по рассказам раненых в госпитале за сто километров от фронта? А?
Бурцев расхохотался.
— Это вы намекаете. Я понял.
— Не намекаю, только мы тоже разные — корреспонденты. Между прочим, в Москве уже начался футбол…
Первенство страны. Календарь и всё такое, как до войны. И Вадим в своей комментаторской будке.
— Он, Синявский, я помню, обязательно скажет: «Вы, товарищи, пришли на стадион отдыхать, а я работать». А потом пошёл и пошёл: «назревают голевые моменты», «время играет в команде хозяев поля» и так далее. А вот ещё вспоминаю эпизодик давнишний, — оживился Бурцев и даже потрогал пуговицу на гимнастёрке капитана. — В Сокольниках. Репортаж он вёл с дерева. Будки специальной ещё не было. Точно, сам видел. Сидел на суку. А сук возьми да обломись. Синявский исчез, а микрофон остался на дереве. Или сук был гнилой, или горячился очень комментатор. Полез он обратно к микрофону и говорит: «Товарищи радиослушатели, мы с вами упали с дерева. Продолжаем репортаж…»