— Заберите его. Отправьте в Севилью вместе с флотом с сокровищами.
— В Севилью? — опешил ДюКасс.
— Да, в Севилью, — отозвался Торрес.
— Но мы же можем сами его допросить, — возразил ДюКасс. Я мог бы поклясться, что слышал злобную ухмылку в его голосе. — Я бы… с превеликим удовольствием сам допросил его.
— Именно поэтому я и хочу передать его нашим коллегам в Испании, — жестко возразил Торрес. — Надеюсь, проблем не возникнет, Жюльен?
Даже сквозь боль я слышал раздражение в голосе француза.
— Non, monsieur, — ответил он.
И все же он с превеликим удовольствием вырубил меня.
Когда я проснулся, я лежал на том, что походило на нижнюю палубу галеона. Это был большой галеон, напоминавший те, которые обычно перевозили… людей. Мои ноги были скованы железными кандалами — огромными, неподъемными оковами, разбросанными по всей палубе, какие-то были пустыми, какие-то — нет.
Во мраке палубы мне удалось разглядеть больше людей. Навскидку их было примерно с дюжину или около того, они тоже были закованы, но по низким стонами и бормотанию, доносившимся до меня, трудно было сказать, в каком состоянии они находились. На другом конце палубы грудой лежало что-то похожее на личные вещи пленных — одежды, сапоги, шляпы, кожаные ремни, сумки и сундуки. Я даже вроде увидел среди них свою робу, все еще перепачканную грязью и кровью от драки в тюремном строении.
Помнишь, как я говорил, что у нижних палуб был свой запах? Так вот, в этой — запах стоял абсолютно другой. То был запах страдания. Запах страха.
Голос произнес: "Ешь это, и побыстрее," — и деревянная миска упала с глухим стуком у моих босых ног, а затем сапоги стражника из черной кожи исчезли. Я увидел солнечный свет из люка, и услышал топот по лестнице, по которой взбирались вверх.
В тарелке покоился сухой крекер и клякса овсянки. Недалеко сидел чернокожий и, подобно мне, он с сомнением разглядывал еду.
— Есть будешь? — спросил я его.
Он ничего не ответил и не попытался дотянуться до еды. Вместо этого он взял кандалы на ногах и, с глубоким старанием на лице, начал пытаться избавиться от них.
Сначала мне казалось, что он впустую тратил время, но, пока он работал пальцами, скользившими между его ногами и железом, он смотрел на меня. И хотя он ровным счетом ничего не сказал, в его взгляде мне показался призрак болезненного опыта. Он поднес руку ко рту, на миг напомнив умывающуюся кошку, но затем макнул эту же руку в овсянку и смешал вязкое вещество со слюной, а затем смазал этим ногу в оковах.
Потом до меня дошло, чем он занимался, и я мог только восхищенно смотреть и надеяться, пока он продолжал смазывать ногу все больше и больше, пока она не стала достаточно скользкой, чтобы…