.
В июле 1958 г. в Москву поступило известие о волнениях призывников на Северо-Кавказской железной дороге. В пути следования воинского эшелона (всего в нем ехало около 2000 человек в сопровождении 25 офицеров) призывники грабили продовольственные магазины и палатки, швыряли из окон бутылки, а затем забросали камнями прибывшие на место происшествия наряды милиции. В конце концов уже на станции Ростов Ярославский в поезд была посажена группа автоматчиков из местного гарнизона, что позволило прекратить беспорядки[188].
Большинство, если не все, рассмотренных выше случаев традиционных солдатских конфликтов вряд ли можно интерпретировать в категориях осмысленных коллективных действий. Даже столкновения с властями и милицией не делают участников этих волнений ни бледной тенью, ни даже карикатурой на борцов с режимом. Вместе с тем в этих спонтанных массовых действиях обнаруживалась принципиальная «незаконопослушность» населения в его взаимоотношениях с властью, наличие в советском обществе потенциально опасных неформальных групп, способных легко выходить из-под контроля. Эта постоянная готовность бунтовать заставляла власти проявлять исключительную чуткость к таким событиям.
4. Военные строители: группа повышенного риска
«Обычность» солдатских волнений как бы выводит их за рамки политической истории, делает проблемой исключительно управленческо-административной, поскольку разрешение каждого конкретного конфликта требует не политической реакции, а заурядного наведения порядка. В то же время анализ временной окраски и специфики подобных явлений, их динамики и частоты в различные периоды открывает перед исследователем интимные тайны социальной истории, позволяет понять разлитый в социуме опыт конфликтного поведения, реализуемый в иных — ситуативных — конфликтах.
К числу таких ситуативных конфликтов хрущевского времени можно отнести многочисленные случаи групповых драк, массового хулиганства и волнений военнослужащих строительных батальонов и призванных (мобилизованных) через военкоматы на работу в промышленность рабочих либо досрочно демобилизованных в тех же целях солдат. Волнения, связанные с милитаризированным трудом, в известном смысле сигнализировали власти о кризисе быстрой урбанизации и о неразрешимом противоречии: ослабление репрессивного давления на общество в целях выживания режима плохо гармонировало с перегруженностью социума старыми (либо вновь принятыми) стратегически важными или политически амбициозными экономическими программами. Привлечение необходимой для реализации этих программ рабочей силы через оргнабор, идеологические кампании призыва молодых энтузиастов и т. п. давали лишь частичный успех. А возвращение на родину еще в конце 40-х гг. нескольких миллионов военнопленных, прежде всего немцев и японцев, прекращение массовых репрессий, реабилитация политических заключенных и массовые амнистии привели к значительному сокращению объемов принудительного труда после смерти Сталина и создали огромную прореху в трудовом балансе страны, истощенной тридцатимиллионными военными потерями. Зеков явно не хватало, а их труд был в конце концов признан неэффективным. В октябре 1956 г. на заседании Президиума ЦК КПСС была подвергнута критике казалось бы обычная просьба Министерства среднего машиностроения (читай: «оборонки») о выделении заключенных для работ на объектах министерства: «Не давать арестантов… На вольную рабочую силу переходить»