Ночь ва-ль-Кадар…
Поп, еретик, мятежник… Мне не нужен Нострадамус, чтобы увидеть ваше Будущее. И брат Алессо Порчелли может спокойно спать в своей могиле. Я знаю, что вас ждет. И я не виноват, что вы все слепы!
* * *
— Не огорчайтесь, мой друг!
Сочувственный вздох. Тяжелая ладонь опустилась мне на плечо.
— Мы все верим, что вы желаете нам добра…
Вот как? И сьер Гарсиласио тоже?
— …но бывают обстоятельства, которые сильнее нас. Вы же сами не можете покинуть сей табор! Не спрашиваю о причине, но…
Нет, он спрашивал. Впервые за все наше знакомство.
— Простите меня, дорогой шевалье, но я действительно… действительно должен остаться.
— Вот видите! Тогда вы поймете и нас. Vieux diable! Завтра разобьем проклятых нехристей, а там — в Киев, а затем… Вы и в самом деле знаете дорогу в этот… Гомель?
— Знаю, дорогой дю Бартас.
— Тогда, надеюсь, вы… Впрочем, нет! Потом — после боя.
* * *
Гомель… Маленький тихий городишко, острые шпили костела, полузнакомый польский говор… Что там поделывает панна Ружинска? Черный платок, суровая речь исповедника, запертые комнаты. Судьба грешницы… Насиловали, били плетьми, держали за решеткой, снова насиловали, снова били…
Вырвалась — и теперь виновна во всем. Недоумковатый ксендз так и порывался допросить ее по поводу верности римско-католической вере. Я оказался рядом — очень вовремя. Но я уехал, она осталась…
* * *
— Полно, дорогой де Гуаира! Вот увидите, все образуется!
— Конечно, шевалье! А как же иначе! Обрадовался, улыбнулся, огладил бородку.
— Vieux diable! Чувствую, завтра тут будет жарко!
Да, жарко. Надо сходить за гитарой. Черная Книга — в надежном месте, а все остальное — пропадай оно пропадом!
— Дорогой дю Бартас! А не прочитаете ли вы мне какой-нибудь сонет?
Пикардиец на миг растерялся, бородка недоуменно вздернулась.
— Но… Вы уже все слыхали, Гуаира! Впрочем… Ага, вот! Признаться, несколько высокопарно…
Прокашлялся, помолчал, вспоминая. Я не торопил. Странно, иногда начинало казаться, что не забытый поэт, умерший много лет назад, а сам дю Бартас написал эти неуклюжие четырнадцатистрочники.
Четыре слова я запомнил с детства,
К ним рифмы первые искал свои,
О них мне ветер пел и соловьи —
Мне их дала моя Гасконь в наследство.
Любимой их шептал я как признанье,
Как вызов — их бросал в лицо врагам.
За них я шел в Бастилию, в изгнанье,
Их, как молитву, шлю родным брегам.
В скитаниях, без родины и крова,
Как Дон Кихот, смешон и одинок,
Пера сломив иззубренный клинок,
В свой гордый герб впишу четыре слова.
На смертном ложе повторю их вновь:
Свобода. Франция. Вино. Любовь.