Он с жадностью приник к дневнику, в нетерпении переворачивая страницы.
– 1812… 1810… – зашептал Клюев. – Джакомо Мелина… знакомая фамилия… 1800… Франция, Италия… 1795…
Фабрикант уставился на лист, вклеенный в дневник, который только что развернул. Пробежал его глазами, потом перечитал более внимательно, еще раз.
– Этого не может быть… Это ведь…
«Краткое жизнеописание Великого Магистра Египетской ложи, графа Феникса, также известного как Тискио, Мелина, граф Гарат, маркиз де Пеллегрине, Бельмонте, при рождении нареченного Джузеппе Бальзамо…»
Клюев лихорадочно стал копаться в прошлых письмах Певцова. Так и есть. Фамилии в точности совпадали с теми, какие Жак выдумывал для фальшивых документов, с которыми исколесил всю Европу с 1908 по 1910 годы… Карл Поликарпович вернулся к листу, вклеенному в дневник Петруши.
«… при рождении нареченного Джузеппе Бальзамо, но более всего известного как граф Калиостро».
– Калиостро! – вновь не сдержавшись, воскликнул Клюев. – Тот самый! Известный авантюрист!
Он вскочил, ринулся к вешалке, подхватил пальто, подбежал обратно к дневнику. На листе плясали слова: «Мартелло… фальшивые клады… философский камень… Мадрид… украдено ожерелье… английские масоны… вызов духов с помощью магии, секрет бессмертия… сеанс омоложения, Петербург… умер в тюрьме в Риме в 1795 году…». Карл Поликарпович схватил дневник, сунул его во внутренний карман пальто, и выбежал из кабинета.
Он пронесся мимо удивленных рабочих, словно цунами – с выпученными глазами, встопорщенными усами и покрасневшим лицом. Вид его был ужасен – кухарка Варвара, попавшаяся ему на пути, взвизгнула и, уронив на пол супницу, отскочила к стене. Клюев вылетел на улицу, махнул было рукой, подзывая извозчика, но, не увидев на дороге ни единого транспорта, запахнул пальто и выругался страшно.
И, в ясный воскресный день тринадцатого марта, побежал в сторону Николаевской, 23.
Яков аккуратно набрал в длинную стеклянную пипетку раствор и капнул в колбу. Светло-розовая жидкость запузырилась. Он отклонился, поднял на лоб защитные очки с кожаным наглазником, прилегающим плотно к лицу, и стал наблюдать за процессом. В лаборатории Яков был один. Солнце играло радугами на многочисленных колбах и сосудах, пробирках и аппаратах для перегонки. В углу стоял граммофон, и из раструба теплого бронзового цвета лился сладкий голос Вертинского.
– В бананово-лимонном Сингапуре… – мурлыкал, подпевая, Яков. – В бу-у-ури…
Бурление в колбе прекратилось, и жидкость внезапно стала темнеть, бесповоротно уходя в темно-вишневый цвет.