– Вы плачете, Иветта, что наша песня спета… – грустно произнес Яков и, подхватив колбу щипцами за горлышко, отнес ее к бадье, куда вылил содержимое. Наполнил новую колбу розовым раствором, поджег горелку и принялся набирать в пипетку следующую порцию реактива.
Но потом, прервавшись, поднял голову, словно бы прислушиваясь к чему-то внутри, и тихо, себе под нос, сказал:
– О… не вовремя как. Черт.
Буквально через секунду раздался грохот – кто-то тарабанил во входную дверь. Затем послышался приглушенный голос Адама, низкий рык Клюева и, видимо, последний взял верх, потому что дверь в лабораторию распахнулась, и неожиданный гость ворвался в помещение.
Художник мог бы писать с Карла Поликарповича гневного Ахилла, убавив ему пуд-другой веса, или же иллюстрацию к познавательной книге Брема, с подписью «Разъяренный носорог».
– Яков! – Крикнул драматично Клюев и тут же заозирался, высматривая кого-то. – Яков, поговорить надобно!
– Говори, – не отрываясь от процесса, дружелюбно предложил Шварц.
Фабрикант застыл, не сводя тяжелого взгляда с Адама. Тот ответил ему безмятежной улыбкой. Так они и стояли, не спуская друг с друга глаз, пока Яков не вздохнул и не сказал:
– Адам, оставь нас. – И, отложив пипетку, посмотрел на друга. – Я слушаю.
Клюев дождался, пока секретарь удалится, прикрыв за собой дверь, и несколько патетично, по мнению Якова, но проникновенно, этого не отнять, произнес:
– Змею ты пригрел на груди, Яков!
Изобретатель вздрогнул и поморщился.
– Кого?
– Змеюку подколодную! Жака… – Клюев похлопал себя по животу, где под пальто что-то топорщилось. – Я такое узнал… и сразу сюда…
– Присядь. – Яков подвинул Карлу Поликарповичу табурет, а сам устроился перед ним, прислонившись к столу и скрестив руки на груди. – И давай по порядку. Что ты узнал?
– Жак – не тот, за кого себя выдает! Он… – Клюев набрал в грудь воздуха и выпалил единым махом: – Он на самом деле – граф Калиостро!
Шварц скривился и, склонив голову набок, сказал:
– Я знаю.
Карл Поликарпович лишь беспомощно шевелил губами, силился ответить, но не мог. Левой рукой он машинально поглаживал выпирающий из внутреннего кармана дневник Петруши, а в глазах, устремленных на Якова, стояла такая искренняя, детская обида, что и самый жестокий человек не сдержался бы, кинулся утешать. Но Шварц остался стоять, все так же глядя на Клюева серьезно и лишь чуть обеспокоенно.
В наступившей тишине стало ясно слышно, как шипит пластинка: песня Вертинского подошла к концу. Яков подошел к граммофону, снял иглу. Скрипнула дверь, и в лабораторию зашел Жак. Одного взгляда ему хватило, чтобы разглядеть в сцене, представшей его взору, нечто неестественное; он уж было развернулся, намереваясь тихо покинуть комнату, но Яков сказал: