– Пусть Георгий ко мне присматривается. Я за него замуж иду.
– Идешь? Уверена? – ухмыльнулся Михаил.
– Если захочет, пойду!
– Если захочет, Катюша, если ничто не помешает…
– Вы, что ли, нам помешаете?
– Обижаешь. Зачем же я буду вам мешать? Я брату добра желаю. Он хороший человек, и семья ему нужна хорошая. А с таким строптивым характером трудно всегда милой быть для самого любящего мужа. Ты, Катя, женщина. Надо бы как-то помягче, полегче на поворотах, что ли.
– Спасибо за совет. Буду работать над собой. – Георгий несильно наступил ей на ногу. Катя взяла себя в руки и подняла бокал. – Михаил Тарасович, предлагаю на этом семейный совет закончить и вернуться к семейному обеду. Давайте выпьем за ваш полтинник! Я вас вчера не поздравила, сейчас поздравляю!
– А вот за это спасибо. По-другому я думал отметить мой юбилей, но… человек, как известно, предполагает. Ну, ничего! Поживем – увидим! Будем надеяться!
Что он хотел увидеть и на что собрался надеяться – Михаил не уточнил, разлив по фужерам остатки шампанского.
Она напросилась проводить его до троллейбусной остановки, хотя Георгий упорно ее отговаривал. Он шел впереди своей легкой походкой, помахивая клетчатым чемоданом, и Катя едва поспевала за ним, боясь потерять из виду бежевый джемпер, едва различимый сквозь мутную струящуюся пелену. Георгий, наконец, остановился и дождался ее.
– Просил же, не провожай. Ненавижу проводы, – с досадой сказал он, глядя на залитое слезами лицо.
Она не отвечала, а только смотрела на него огромными глазами, боясь завыть в голос, как когда-то на родственных похоронах делала это старая тетка отца, прибывшая с их общей родины. «Ой, о-ой! Ой ты милай мой харошай! О-ой! Д-на кого ж ты мине па-акинул?» – жалостно и звонко до дрожи выводила она тягучую мелодию. Тогда эта визгливая песня-плач профессиональной деревенской плакальщицы смешила и одновременно злила Катю. «Ну, завела свою шарманку, – недовольно бурчал отец, – сейчас доведет всех до истерики». Теперь ей хотелось и самой, вот так же, со всхлипами и подвываниями, голосить на всю центральную сочинскую улицу. Именно этот заунывный театрализованный плач рвался из ее груди, и Катя едва сдерживала его. Она не могла поверить, не могла осмыслить до конца, что они расстаются. Надолго. Возможно, навсегда…
Ее не покидало ощущение, что с этим его внезапным отъездом происходит что-то страшное, что-то роковое и непоправимое. Им нельзя расставаться! Никогда! Ни при каких обстоятельствах! Ни по какой важной причине! Нельзя отрываться друг от друга. Из ее половинки яблока выступили капельки крови. Георгий хмуро смотрел на опухшее лицо и искусанные губы.