Сомнениями своими Марков поделился с шефом: Никита Кудасов, начальник пятнадцатого отдела ОРБ, оставался, пожалуй, единственным человеком, кому Степа верил безгранично…
Кудасов выслушал Маркова спокойно, информацию воспринял, сказал, что выводы делать рано, но про себя удивился, что за очень небольшой отрезок времени старой историей с глухим убийством антикварщика Варфоломеева поинтересовался сначала Ващанов, а потом журналист Серегин.
Что касается этого Серегина, то Кудасов был несколько раздосадован негативной информацией о нем. Парень работал интересно, и Никита Никитич даже жалел иногда, что так резко разговаривал с ним, когда журналист пытался наладить контакт. Да, видать, не зря оттолкнул его тогда, интуиция сработала…
Между тем Обнорский (естественно, не знавший о мыслях Степы и Никиты Никитича) находился в крайне угнетенном состоянии духа из-за сделанного им буквально накануне разговора Маркова с Кудасовым открытия…
В тот вечер Андрей засиделся в редакции допоздна – домой ехать не хотелось, звонить Жанне не позволяла совесть (в отношении женщин она у Обнорского то дремала, то вдруг просыпалась), к тому же Серегин лелеял мысль подъехать попозже вечером к Дзержинской прокуратуре и снова встретить и проводить Лидочку Поспелову… Поскольку мысли его все время продолжали возвращаться к умершему Барону, убитой Лебедевой и ко всей этой запутанной истории с «Эгиной», не было ничего странного в том, что Андрей достал диктофон, вставил в него кассету с записью беседы с Михеевым и включил машинку на воспроизведение…
Слушая глуховатый голос Барона, Обнорский закурил и начал привычный уже мысленный разговор с самим собой: «Интересно, почему Марков так внезапно замкнулся, когда речь о Варфоломееве зашла?.. Степа знает что-то или по крайней мере догадывается… А братьев Варфоломеевых наверняка убрали с пробега, таких совпадений просто не бывает… За что убили Дмитрия Варфоломеева, более-менее понятно – антикварщик и все такое… А Олег? Его-то за что? Если он квасил сильно, то богатств в его доме не было, все алкаши – люди бедные… Значит, Олег знал что-то такое, что делало его потенциально опасным… „Эгина“… Может быть, все дело в этой проклятой картине?.. Может быть, Варфоломеев-младший знал о готовящемся хищении, о попытке подмены подлинника копией?.. Постой-ка… А может, он сам участвовал в этой афере? Ну да, он же реставрировал, он же и…»
Андрей вскочил со стула и тупо уставился в окно – за стеклом холодно и угрюмо поблескивала черными холодными бликами Фонтанка. Машинально он перевел взгляд на продолжавший работать диктофон. Надтреснутый, чуть искаженный записью голос Барона как раз рассказывал об Ирине: «Для нее, для Иринушки моей, люди как картины всегда были, а картины – как люди, столько она мне всего про них рассказывала, даже про те, которые сама ни разу не видела… Помню, были мы с ней в Эрмитаже на выставке итальянского искусства шестнадцатого-двадцатого веков из собрания музеев Милана… Тогда три крупнейших миланских музея – Кастелло Сфорцеско, Пинакотека Брера и Галерея современного искусства – около тридцати шедевров в Питер прислали. Ирина встала перед „Венецианскими любовниками“ Бордоне – и плачет… Я говорю…»