– Кушать, спать, кушать, – скажет маленький доктор, вглядываясь в бледное лицо молодой женщины, а на восьмой день, после визита похожего на усталую черепаху моэля41, младенца нарекут Даниилом.
Еще через полтора месяца в городе объявят комендантский час, а по городу развесят объявления о явке к восьми часам утра всех лиц иудейского вероисповедания. Евреи должны иметь при себе документы, ценные вещи и теплое белье.
– А я что говорила – эвакуация, – пожмет плечами Ева-большая и зальется внезапными слезами – потому что кто-нибудь здесь объяснит, что в этом случае ценное и что таки нет? Спринцовка, градусник, теплые носочки, куст алоэ в горшке, портрет деда Ашера – хороши шуточки, попробуйте-ка за двадцать четыре часа выбрать это ценное, – Берта, что ты стоишь как вкопанная, собирай дите, беги до Веры – у нас день и ночь впереди. Пусть идет, на нее никто не подумает.
На нее никто не подумает – высокую, в сбитом набекрень крестьянском платке, прогибающуюся под тяжестью двух свертков, в которых женское и мужское кряхтит, рвет грудь и требует молока, любви, жизни, опять молока.
– Кушать, спать, кушать, – выдохнет она, оседая у ворот чужого дома, в тот самый час, когда дочери Евы, ежась от утренней прохлады и чего-то еще, необъяснимого, выведут на порог готовых к путешествию детей.
Назовём её Шейне-Шейндл, – пусть это будет девочка, похожая на тебя, бледная как полоска лунного света, – сегодня я – отец, ты – мать, – я постучу сапогами, а ты поспешишь к двери, моя маленькая жена, – какой аромат, – неужели лапша, сладкая лапша с изюмом и бульон, а еще золотая морковь и нежные стебли спаржи, – чем ты накормишь своего любимого мужа, – своего господина и короля, – неужели опять травяной суп и тефтели из песка, три маковые росинки вместо стакана чаю, – важные господа пьют чай, – они сидят за накрытыми столами, говорят о важных вещах и строят глазки чужим жёнам, – щипчиками, серебряными щипчиками они вынимают из сахарницы колотый сахар, – сколько пожелают, – крепенькие неровно сколотые кубики, – ах, как весело хрустят они на зубах! – что ты опустила глаза, – я никогда не посмотрю на чужую жену, – нечего беспокоиться, – это так же верно, как то, что меня зовут Цви, а тебя – Шейндл, – похоже на звук колокольчика, – вслушайтесь, – звон серебряных подстаканников и скрип дверцы комода, – с продольными царапинами на боку, ох, и попадёт же мне на орехи, – пусть я буду муж, а ты – жена мне, маленькая Шейндл, волчок упадёт на букву «мем», и я назову тебя «меораса» – помолвленная, – ты распустишь косы, а я задую свечу, – мы будем пить вино, – тебе будет семь, а мне девять, но это ничего не значит, – я расскажу тебе сказку, – о дальних странах, жарких странах, – запусти волчок, милая, сейчас твоя очередь, – тебе тринадцать, и ты боишься взглянуть на меня, и уже не обнимаешь как прежде обеими руками, пальцы твои в чернилах, а нос – в ванильной пудре, но я не смеюсь, я только подую тихонько, – ты мёрзнешь, что ж, я куплю тебе новые ботинки, и сапожки на меху, а еще муфточку, – такие носят дамы, – ты будешь дама, Шейндл, а я буду господин, с тросточкой и косматыми бровями, – я надушусь пахучим одеколоном и возьму твою руку, – у настоящих дам, Шейнделе, не бывает чернильных пятен на щеках, настоящие дамы моют ладошки и лицо ароматным мылом, и прыскают себя розовой водой, – и пахнет от них сладким, – они смотрят на меня и кусают губы, – им хочется играть с оленем, – бежать наперегонки, – но я побегу за тобой, Шейнделе, – ты будешь бежать быстро, но не настолько, чтобы я не настиг тебя, – запусти волчок, пусть будет буква «тав», – таава, желание, жажда, – тебе будет шестнадцать, мне – немногим больше, – в переполненном вагоне у тебя начнутся месячные, – как я узнаю об этом? – красным ты напишешь «дам»