– Ты чё, заочковал, да? Поехали, пока расчешутся, там сейчас, наверное, и нет никого! А транспорт найдем. Лёгко. Я тебе за транспорт обещаю! Эй, Грек, ты с нами?
– Нет, – хмуро сказал я. – Мне сейчас в наряд заступать.
Фотографировать изуродованные, разбросанные по земле тела, даже если это тела твоих врагов, – это гнусно. Так… так делали только настоящие уроды – те, кто во Второй мировой, да и в любых других войнах и конфликтах по всему миру теряли человеческий облик и позволяли звериному началу взять над собой верх. Сбить вражеский самолет – это одно, но сниматься рядом с разбросанными взрывом и ударом о землю останками – это совсем другое. Я не буду в этом участвовать.
– Я щас тачку подсуечусь! – пообещал Веник и, протискиваясь мимо меня, вонючим шепотом свистнул мне в ухо: – Чё, Грек, опять мандраж бьет? Домой, домой, к мамочке…
– Да пошел ты! – Я, не стесняясь, отпихнул его, дышащего перегаром, от себя. – Ты еще за руль сядь обдолбанный и угробь всех к едрене фене!
– Ты чё, в натуре, пургу гонишь? – обиделся Веник и, по блатному приседая и растопырившись, начал теснить меня в угол.
– Ну вы даете… подеритесь еще в такой день! – Псих развел меня и хорохорящегося Веника в стороны. – Ладно, Вениамин, ты за точилом дуй, а за руль мы найдем кого посадить. Хотя бы Василия, он не пьющий.
– Нет, – молчавший до этого пожилой ополченец Василий подал наконец свой голос. – Я не поеду. Мне такие фотки даром не нужны. Да и смотреть там не на что. Мало я, что ли, на товарищей мертвых насмотрелся после завалов? Одно и то ж… Эх, бывало, сидишь в шахте и думаешь – не дай бог сегодня обвалится… а ты под землей. А жена там, наверху… Каждая шахтерская жена – она знает, что в любой момент вдовой может оказаться. Помню, засыпало нас… Три дня откапывали, уже и воздуха не осталось – все как снулые рыбы были… однако ж выжили, откопали… Да и нечего чужому горю радоваться, у тех тоже небось дома жены остались…
– Ну ты, старый хрен, и речугу толканул! – взвился Псих. – Сравнил! Заехал бы я тебе в рыло, но в такой день просто руки марать не хочу. Поехали без него, мля…
Я стоял, отвернувшись к стене: делал вид, что не слышу… Не вижу… Если бы еще можно было включить опцию «не думаю», я, кажется, был бы вполне счастлив. Как все они – те, кто сейчас ринулся в Торез. Радоваться трупам. Сниматься на память. В обнимку со смертью. С ЧУЖОЙ смертью.
Внезапно меня пронзила острая, как зазубренный металлический осколок, которыми уже была до предела нафарширована донецкая земля, мысль: может быть, они едут снимать чужую смерть в надежде, что это как-то отсрочит нашу собственную?