Я понял теперь, почему фашисты так волнуются. Вблизи лестница выглядела устрашающе узкой. У нее не было перил – зато каждую ступень украшала монограмма Павла Великого.
Я решил успокоить своих спутников.
– Не бойтесь, братья, – сказал я, оборачиваясь к ним, – Ангелы Элементов не позволят нам упасть.
По напряженным лицам фашистов я догадался, что они не особенно мне верят.
– Нигде вы не найдете такого количества атеистов и лицемеров, как среди монахов, – пробормотал кто-то из прошлых Смотрителей в моем ухе. – Впрочем, будь у них веры с горчичное зерно, был бы, наверно, и Ангельский чин…
Уже через несколько шагов по лестнице смотреть на город внизу стало страшно. Но мы все шли и шли.
Через сотню метров сделалось холодно. С этим можно было мириться, но сильные неудобства стал причинять ветер – его рывки казались полными злой воли, словно он выбирал момент наименьшей устойчивости, чтобы попытаться столкнуть меня вниз. Но и с ветром можно было справиться – тем более что я мог при желании воззвать к Ангелу Воздуха.
С чем было гораздо труднее смириться, это с птичьим пометом под ногами. Его становилось все больше и больше, будто каждый шаг к вершинам был сопряжен с одновременным погружением в скверну.
Чем ближе становились серые тучи, тем толще и жиже делался слой помета на ступенях. Вскоре его стало столько, что по лестнице можно было смело съезжать на лыжах. Впрочем, опасности он не представлял – мои ноги почти не скользили.
Я обратил внимание, что по своей расцветке помет напоминает горностаевую мантию.
– Собственно, да, – сказал над моим ухом кто-то из Смотрителей. – «Августейший» означает что-то вроде «наиптичнейший». Аугустами, писал Светоний, называли гадателей по полету птиц. В бесконечности все параллельные прямые пересекаются, и все человеческие смыслы тоже…
Я понял, что жестоко заставлять фашистов и дальше следовать за мной по пятам. Обернувшись, я сделал им знак возвращаться.
Как только я остался один, я заметил висящую в облаках часовню. До нее было не так уж и далеко.
Она выглядела аскетично. Ее насквозь продувал ветер из трех просторных окон – таких больших, что часовню можно было считать беседкой с тремя каменными колоннами. Тут, наверно, хорошо жить Святому Духу, подумал я – и увидел надпись:
Создатель часовни помнил о всех трех Возвышенных – такие же аквариумы оправленной в камень пустоты оказались справа и слева.
Потом я заметил, что уже стою в одной из этих беседок. Как я перебрался сюда с лестницы, было неясно. Передо мной висела тяжелая синяя портьера, расшитая золотыми звездами.