Ленглей сидел у электрокамина, закутав пледом длинные тощие ноги, — он постоянно мерз.
— Привет, папа, — сказала Гонора, целуя его седые волосы.
— Что у тебя в сумке? — спросил он в ответ.
— Просто грязная одежда, — ответила, покраснев, Гонора. — Я принесла тебе чудесный виноград.
— Я сегодня уже ел виноград, и он мне не понравился, — заметил Ленглей капризно. — Я уж думал, что ты не придешь.
— Но я же пришла. Как ты себя чувствуешь?
— Прошлой ночью у меня было сильное сердцебиение, я думал, сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Надо было позвонить тебе, но ты же знаешь, что я не люблю никого беспокоить. И кроме того, я все время мерзну.
— Ты гулял сегодня?
— По такому-то холоду? Что за погода! Но в Европе и того хуже, везде идут проливные дожди. Гонора, что у тебя с ногтями?
Гонора сжала руки в кулаки, пытаясь скрыть грязь под ногтями.
— Папа, расскажи лучше, что пишет «Таймс»?
— Ты бы и сама могла читать газеты, если б не работала садовником.
— Я специалист по ландшафту.
— Я совсем перестал понимать людей. В наше время люди не разводились. Никогда не знаешь, что ожидать от этих нуворишей.
Ленглей был убежден, что богатство испортило Курта и Гонора перестала его устраивать. Дочь уже даже и не пыталась разубеждать отца и лишь молча выслушивала его ворчание.
Дряблые губы Ленглея растянулись в улыбке.
— Бедная моя португалочка, я всегда говорил, что ты заслуживаешь лучшей участи.
Помолчав, Ленглей пустился в пространные рассуждения о событиях, происходящих в мире: слушании по делу о взяточничестве в конгрессе США, землетрясении в Гватемале, преступности в Италии и безработице в центральных графствах Англии.
Гонора не перебивала отца, но когда каминные часы пробили семь, решительно поднялась.
— Папа, мне пора идти.
— Когда ты придешь снова? — забеспокоился Ленглей.
— Завтра в это же время.
Ленглей еще долго говорил о своих анализах, о том, как он мерзнет, и о письме Джоселин, прочитанном им дважды.
Усталая и опустошенная, Гонора спустилась в метро.
По настоянию Ви они переехали в другую, более просторную квартиру в зеленой зоне Лондона — районе, который Ленглею, с его утонченным вкусом, казался недостаточно аристократичным.
Лиззи, каким-то внутренним чутьем угадавшая шаги матери, уже ждала ее у открытой двери. Даже сейчас, в переходном возрасте, когда большинство детей дурнеет, Лиззи оставалась красивой девочкой, но, к сожалению, подвижность и общительность, которыми она отличалась в детстве, уступили место скованности и застенчивости, особенно в присутствии посторонних. Она начала стесняться своей глухоты и избегала разговоров с незнакомыми людьми.