– Два матроса… тридцать часов они там стояли. Два! – Он приподнял правую руку и вытянул два пальца.
То был первый жест, сделанный им в моем присутствии. Это дало мне возможность заметить зарубцевавшийся шрам на руке – несомненно, след ружейной пули; а затем – словно зрение мое благодаря этому открытию обострилось – я увидел рубец старой раны, начинавшийся чуть-чуть ниже виска и прятавшийся под короткими седыми волосами на голове, – царапина, нанесенная копьем или саблей. Снова он сложил руки на животе.
– Я пробыл на борту этой, этой… память мне изменяет (s’en va). Ah Pattnà! C’est bien ca. Patt-nà, merci. Забавно, как все забывается… пробыл на борту этого судна тридцать часов.
– Вы! – воскликнул я.
Спокойно глядя на свои руки, он слегка выпятил губы, но на этот раз не присвистнул.
– Сочли уместным, – сказал он, бесстрастно поднимая брови, – чтобы один из офицеров остался на борту и наблюдал (pour ouvrir l’oeil…) – он вяло вздохнул, – и сообщался посредством сигналов с буксирующим судном, понимаете? Таково было и мое мнение. Мы приготовили свои лодки к спуску, и я на том судне также принял меры… Enfin! Сделали все возможное. Положение было щекотливое. Тридцать часов. Они мне дали чего-то поесть. Что же касается вина, то хоть шаром покати – нигде ни капли.
Каким-то удивительным образом, нимало не изменяя своей инертной позы и благодушного выражения лица, он ухитрился изобразить свое глубокое возмущение.
– Я, знаете ли, когда дело доходит до еды и нельзя получить стакана вина… я ни к черту не годен.
Я испугался, как бы он не распространился на эту тему, ибо, хотя он не пошевельнулся и глазом не моргнул, видно было, что это воспоминание сильно его раздражало. Но он, казалось, тотчас же позабыл об этом.
Они сдали судно «властям порта», как он выразился. Его поразило то спокойствие, с каким судно было принято.
– Можно подумать, что такие забавные находки (drôle de trouvaille) им доставляли каждый день.
– Удивительный вы народ, – заметил он, прислоняясь спиной к стене; вид у него был такой, словно он не более, чем куль муки, способен проявлять свои эмоции.
В то время в гавани случайно находились военное судно и индийский пароход, и он не скрыл своего восхищения тем, с какой быстротой шлюпки этих двух судов освободили «Патну» от ее пассажиров. Вид у него был тупо-равнодушный, и тем не менее он был наделен той таинственной, почти чудесной способностью добиваться эффекта, пользуясь неуловимыми средствами, – способностью, которая является последним словом искусства.
– Двадцать пять минут… по часам… двадцать пять, не больше…