– Я и не подозревал, что так поздно…
– Ну что ж, хватит, – сказал он отрывисто. – Сказать по правде, – он озирался, разыскивая шляпу, – и с меня довольно.
Да, он отказался от этого предложения. Он отстранил руку помощи; теперь он готов был уйти, а за балюстрадой ночь, спокойная, казалось, его подстерегала, словно он был намеченной добычей. Я услышал его голос:
– А, вот она!
Он нашел свою шляпу. Несколько секунд мы молчали.
– Что вы будете делать после… после?.. – спросил я очень тихо.
– Отправлюсь, по-видимому, к черту, – угрюмо пробормотал он.
Рассудок ко мне вернулся, и я счел нужным не принимать его ответа всерьез.
– Пожалуйста, помните, – сказал я, – что мне бы очень хотелось еще раз вас увидеть до вашего отъезда.
– Не знаю, что может вам помешать. Проклятая история не сделает меня невидимым, – сказал он с горечью, – на это рассчитывать не приходится.
А затем в момент прощания он начал бормотать, заикаться, нерешительно жестикулировать, проявляя все признаки колебания. Да будет это прощено ему… мне. Он вбил себе в голову, что я, пожалуй, не захочу пожать его руку. Это было так ужасно, что я не находил слов. Кажется, я вдруг закричал на него, как кричат человеку, который на ваших глазах собирается шагнуть за край утеса в пропасть. Помню наши повышенные голоса, жалкую улыбку на его лице, до боли крепкое рукопожатие, нервный смех. Свеча с шипением погасла; наконец закончилось наше свидание; снизу, из темноты, донесся стон.
Джим ушел. Ночь поглотила его фигуру. Он был ужасный путаник. Ужасный! Я слышал, как песок скрипел под его ногами. Он бежал. Действительно бежал, хотя ему некуда было идти. И ему не было еще двадцати четырех лет.
Я спал мало, быстро покончил с завтраком и после недолгих колебаний отказался от утреннего посещения своего судна. Поступок предосудительный, ибо мой первый помощник – во всех отношениях человек прекрасный, – не получая вовремя письма от жены, сходил с ума от ревности и злобы, ссорился с матросами и плакал в своей каюте либо проявлял такое бешенство, что мог довести команду до мятежа. Такое поведение всегда казалось мне необъяснимым: они были женаты тринадцать лет; один раз я мельком ее видел и, по чести, не мог представить человека, который впал бы в грех ради столь непривлекательной особы. Не знаю, правильно ли я поступал, скрывая свои соображения от бедняги Селвина: парень устроил себе ад на земле, это отражалось и на мне – и я страдал, но какая-то, несомненно ложная, деликатность сковывала мне язык. Супружеские узы моряков являются интересной темой, и я мог бы привести вам примеры… Однако сейчас не время и не место, и мы заняты Джимом, который был холост. Если его чувствительная совесть или гордость, если все экстравагантные призраки и суровые тени – роковые спутники его юности – не позволяли ему бежать от плахи, то меня, которому, конечно, нельзя приписать таких спутников, непреодолимо влекло пойти и посмотреть, как покатится его голова.