Останется память (Васильев) - страница 121

   Как и сотни людей вокруг, Костя никуда не торопился. Он чувствовал себя спокойно, тихо, благостно. То присаживался на скамейки, то рассматривал мраморные статуи, то любовался фонтанами, которых отродясь не видел. Созерцал, наполняясь неведомым ему ранее чувством близости ко всем и всему, что его окружает.

   Погуляв так около часа, Костя вспомнил, что Даша его наверняка ждет. И даже, возможно, тревожится. А он тут расслабился, обо всем позабыл. Главное, забыл узнать, что же всё-таки за мир его окружает. То, что он невыразимо приятен для проживания - понятно. Но ведь наверняка есть и другие страны. Как там? Костя поискал вокруг себя брошенную газету, хотя бы в урне. Никто не сорил и не бросал мусор на землю. Никто не читал газет. Люди пришли сюда наслаждаться красотой. Зачем им отвлекаться? Зачем портить красоту? Зачем уподобляться нецивилизованным варварам?

   Костя потряс головой, изгоняя странные, словно чужие, мысли, и заспешил к Троицкому мосту. Но преодолеть мост без остановки не получилось. Сначала Костя минут пятнадцать наслаждался видом на Петропавловскую крепость, а потом, повернув голову, еще столько же на Стрелку Васильевского острова. Он так и пошел дальше, повернув голову и положив руку на ограждение моста, чтобы невзначай не свалиться. Только Соборная Мечеть смогла отвлечь его взгляд в другую сторону. Костя размял шею, отвернулся от архитектурных красот и решил, что спокойнее пройти прямо через Александровский парк, в котором, кроме Народного дома и зоопарка ничего больше нет.

   Стараясь не поднимать взгляд и смотреть только на дорожку, Костя довольно быстро вышел к Введенской улице, по которой до Дашиного дома осталось идти пять минут.

   Зайдя в полутемную парадную со стороны Большой Пушкарской, Костя перевел дух, не понимая, что с ним такое творится. Даша жила на предпоследнем этаже, и Костя потопал пешком, почему-то не решаясь ехать на лифте. Дойдя до нужной двери, Костя нажал на кнопку звонка и невзначай посмотрел вверх по лестнице. Замер.

   В окне, освещающем промежуточную площадку, находился витраж. Оранжевое солнце вставало из-за бурых холмов, чуть тронутых зеленью ранней травы, в ярко-голубое небо. Слева от солнца на переднем плане колыхались листья деревьев. Картина была заключена в овальную муаровую рамку белого стекла с четырьмя желтыми кабошонами. Крестом от рамки к переплету отходили разноцветные полосы: белые, зеленые, красные и синие, как бы удерживая рисунок от того, чтобы он вдруг не выпал из окна. Настоящее солнце дробилось в витраже и цветными пятнами падало на ступени.