– Она у меня ничего не боится, – хвастается Алексей. – Она в Средней Азии как у себя дома.
– А я такая трусиха, – признается Эмили. – После смерти папы каждого шороха стала бояться.
– Не будем о грустном! – Артем нежно обнял хрупкую Эмили. – Предлагаю тост за наших женщин. Думаю, не так уж важно, смелая твоя жена или трусиха. Главное, чтобы она была надежной и преданной. За вас, дорогие.
Глаза у всех блестели.
– Артем! – воскликнула Эмили. – Ты совсем забыл – мы привезли фотоаппарат!
Ася поднялась:
– У меня предложение. Минуточку.
И вот на террасе появляются восточные одежды – халаты из хан-атласа, чалмы, тюбетейки. Зульфия приносит бронзовую посуду.
Из баулов извлекается чудо-аппарат – гармошка на треноге. Артем долго настраивает. Все облачаются в восточные одежды…
Снимок будет потом кочевать вместе с хозяевами в добротном альбоме – кожаном, умеющем хранить запах времени. Фотография передаст очарование жаркого восточного полдня, радость встречи, молодость и печаль. Мужчины на снимке сдержанно веселы. Алексей загорелый – кожа бронзовая, одного оттенка с кальяном. У Артема усы, как у командарма Буденного. Он смотрит в камеру немного хитровато. Эмили старается изобразить восточную женщину, но являет собой строгую матрону. Даже тюбетейка не помогла. Августина выделяется из общего настроя глазами. Они что-то таят. И на лице печать пережитого, никаким маскарадом ее не спрячешь.
* * *
Однажды, когда женщины вдвоем отправились к ручью за водой, Эмили, наблюдая, как в кумган тонкой струей бежит чистая вода, спросила:
– Ася, скажи… ты очень сердилась на меня за ту сцену… когда Алексей к тебе сватался?
Ася забрала кувшин, освобождая место для Эмили.
– Нет. Я быстро забыла.
– Ты любишь его?
Эмили не смотрела на Асю, но вся ее поза говорила, что она ждет ответа.
– Теперь… конечно. А ты Артема?
– Артем такой… Я не знаю, что бы я без него делала. Он меня просто спас в Ярославле. Когда мы встретились, он пришел, посмотрел, как я живу, и сказал: собирайся. И я ему сразу поверила, собралась и пошла за ним.
– Наверное, они все такие, Вознесенские. А я часто вспоминаю наш дом, фрау Марту, Богдана Аполлоновича, вас с Анной, детей…
– А Фриду Карловну?
– О! Фрейлейн, спина! Незабываемо!
– А Егор? Помнишь Егора? Знаешь, мама потом проговорилась, что папа отдал его в солдаты. Как давно это было, Ася! Какие мы были глупые и счастливые… И не знали об этом. Ах, Ася, ты представить не можешь, что нам пришлось пережить в Ярославле в дни мятежа… Город был разрушен, белые на набережной расстреливали красных, потом красные в том же месте расстреливали белых. Городской Вал стал настоящей Голгофой. Папа не согласился принять участие в заговоре перхуровцев, мы готовились к отъезду. Но Петька… Ты же помнишь, какой он. Тайком записался, чтобы участвовать в мятеже. Папа его повсюду искал. Город горел, папа отыскал Петьку, привел и отправил всю семью, пока еще было возможно, прочь из города. У меня был жар, я была без сознания, и он остался со мной, чтобы после догнать наших вместе. Ах, Ася, я так виновата… Если бы не моя болезнь, не эта проклятая испанка!