– Что же ты собираешься делать, Валентин? – спрашиваю я. – Вообще-то государство обязано выдать тебе пенсию, как отставным офицерам.
– Ах, государство, государство, – презрительно отвечает Валентин, – оно дает только тем, кто умеет драть глотку. Я сейчас с одной танцовщицей кое-что разучиваю, показательный номер, понимаешь. На публике смотрится, но вообще-то ерунда, приличному артисту стыдно этим заниматься. Но что поделаешь, жить нужно.
Валентин направляется на репетицию, и я решаю пойти вместе с ним. На углу Хакенштрассе на нас сквозь туман движется черный арбуз, под ним ярко-желтый резиновый плащ и папка для бумаг.
– Артур! – кричу я.
Леддерхозе останавливается.
– Громы небесные! – говорит Валентин. – Ну, ты и вырядился.
Со знанием дела он ощупывает Артуров галстук – роскошный, вискозный, с лиловым рисунком.
– Ничего, дела налаживаются, – польщенно улыбается Леддерхозе. Он торопится.
– А кнейч-то какой, – не перестает удивляться Валентин, рассматривая арбуз.
Леддерхозе неймется уйти. Он хлопает по папке.
– Дела, дела…
– Что твоя табачная лавка? – спрашиваю я.
– Куда она денется, – отвечает он, – но теперь я торгую только оптом. Вы можете порекомендовать конторское помещение? Плачу любую цену.
– Помещение порекомендовать не можем, – говорит Валентин, – так далеко мы еще не продвинулись. Как жена?
– А что? – сдержанно уточняет Леддерхозе.
– Ну, ты в траншеях все жаловался. Мол, она для тебя слишком худая, а ты вроде предпочитаешь крепеньких.
Артур качает головой.
– Не помню.
Он исчезает. Валентин смеется.
– Как люди меняются, Эрнст, да? В траншеях он только и делал, что скулил, а теперь глянь какой шустрый. Каких только сальностей не говорил! А нынче и слышать об этом не хочет.
– А у него-то, кажется, все складывается неплохо, – задумчиво говорю я.
* * *
Мы бредем дальше. Колышется туман. С ним играет Вольф. Наплывают и уплывают лица. Вдруг в молочном свете я вижу блестящую красную шляпку лаковой кожи, а под ней нежно тронутые влагой черты, отчего глаза сверкают еще ярче.
Я останавливаюсь. Сильно бьется сердце. Это Адель. Тут же накатывают воспоминания, как в шестнадцать лет мы прятались в полутьме у дверей спортивного зала, ждали девчонок в белых свитерах, бежали за ними по улицам, догоняли и, тяжело дыша, молча загораживали им дорогу. Мы смотрели на них во все глаза, в конце концов они вырывались, и погоня продолжалась. А завидев их где-нибудь вечером, тащились за ними в нескольких шагах, робея заговорить, и только когда они заходили в дом, мы, собравшись с духом, кричали «Пока!» и удирали…