Но Маркел Генрихович, как видно, истолковал его усмешку иначе. Она послужила для него свидетельством, что похвалы зятю-директору достигли своей цели, и он, улыбнувшись сразу обоим, сказал:
— Если я понадоблюсь, Ильшат Сулеймановна, не стесняйтесь, пожалуйста, звоните в кабинет или домой… Я записал номера своих телефонов в вашу телефонную книжку. Еще раз до свидания. Не хворайте… Будьте здоровы, Сулейман Уразметович, — и только выйдя за дверь, надел шляпу.
Сулейман молча смотрел вслед тройке, а когда дверь за ними закрылась, спросил у дочери:
— Что это они сюда стадом ходят?
Ильшат смутилась:
— Расставить мебель помогли.
— А разве нельзя было попросить родных? — спросил Сулейман дочь. — Или мы ничего не понимаем в таких тонкостях, га?
Ильшат расстраивали натянутые отношения между мужем и отцом. Поняв, что старик обижен, она, еще больше смутившись, сказала, вымучивая из себя улыбку:
— А ты, отец, по-прежнему ершистый, оказывается. — И, чтобы не показать слез, быстро распахнула обе половинки дверей в нарядно обставленную, просторную, светлую залу: — Прошу, отец, со счастливой ноги… Ты первый из нашей родни ступаешь на этот ковер.
Но Сулейман посмотрел на свои пыльные сапоги и остался стоять в дверях.
— Ничего, отец, проходи… Раздевайся.
— Нет, погоди, дочка, раздеваться я пока не буду. На минутку заглянул. Слово есть к зятю.
— Очень хорошо. Он скоро будет. Звонил недавно. Он сейчас в обкоме. Сказал, будет с минуты на минуту. Раздевайся… Все равно без чая не отпущу. И не надейся.
Ильшат приоткрыла дверь в кухню и, крикнув: «Маша, чаю!» — принялась расстегивать пуговицы на пиджаке отца. Но отец пиджака не снял.
— Погоди, дочка, — отстранил он ее и в расстегнутом кургузом пиджаке, зажав в кулаке кожаную фуражку, прошел в зал, тяжело ступая в своих грубых сапогах по мягкому ковру. В огромном — от пола до потолка — зеркале отразилась вся его плотная, крепкая фигура на кривых, по-кавалерийски, ногах, с рукой, засунутой в грудной карман пиджака.
С противоположной стены из зеркала уставилась на него, мертво выкатив стеклянные глаза, голова оленя. Ветвистые рога занимали чуть не половину стены — до самого потолка.
Обернувшись, Сулейман несколько секунд разглядывал ее. Он не видел в этой мертвой голове никакой красоты и не мог понять, ради чего пригвоздили ее к стене.
— Что, или зять Хасан-джан сам убил этого оленя, га? — спросил он, насмешливо поблескивая черными глазами.
— Ладно уж, отец, не поддевай каждую минуту, — протянула Ильшат обидчиво. — Раздевайся… Неприлично ведь так. Не у чужих людей, у дочери.