И, сняв с отца пиджак, отнесла его на вешалку, затем потянула его на диван и сама села рядом. Ильшат уже не раз успела побывать в доме отца по приезде, но в последние два дня, занятая квартирными хлопотами, не показывалась у них. Посыпались вопросы: как самочувствие Марьям? Что же решил в конце концов делать Ильмурза?
Сулейман-абзы отвечал нехотя. Ильшат было очень горько, что после стольких лет разлуки отец не находит для нее теплого слова. Сидит надувшись, точно он чужой в этом доме, точно и не рад вовсе, что у дочери дом — полная чаша, наоборот — даже осуждает ее за это. В прежние годы, бывая у них на Урале, отец относился к ней куда теплее. Посадит Альберта — совсем еще малыша тогда — на шею и бегает на четвереньках по полу. А то мастерит ему разные замысловатые игрушки. И Ильшат нарадоваться не могла… А сейчас… будто его подменили.
— Посиди, отец, немного… Сейчас накроем на стол, — сказала она и, поднявшись с дивана, достала из буфета и стала расставлять на столе красивые чашки с золотыми ободками, сахарницу, розетки с вареньем, большие вазы с яблоками, печеньем, пирожными.
Ильшат, как и все Уразметовы, была жгучей брюнеткой. Ей уже было под сорок лет, и она начинала заметно полнеть, но ее лицо было поразительно моложаво. Отливающие синевой толстые косы собраны в тугой узел. В ушах сверкали сережки, похожие на падающие капли. Длинный пестрый, как павлиний хвост, халат выглядел на ней как-то особенно шикарно. Ногти такие же ярко-красные, как и губы.
У Сулеймана стало тоскливо на душе. Он вспомнил свою покойную старуху. Не только на заводе, но и дома не снимала она передник, руки всегда были в работе. Но работа никогда не надоедала ей. Она часто говаривала: «Если что не моими руками сделано, не по себе как-то мне».
Ильшат, догадывавшаяся отчасти, почему загрустил отец, старалась быть с ним повнимательнее, развеселить его.
— Я всегда рада, когда ты чувствуешь себя у нас как дома, — сказала она, ласкаясь. — А то как-то нехорошо… Ты на что-нибудь обиделся?.. А я, отец, тосковала по тебе…
— Я в этом не сомневаюсь, дочка, — сказал Сулейман-абзы. — Не совсем остыла в тебе, надо полагать, уразметовская кровь.
— Почему же ты тогда такой хмурый?
Сулейман хотел ответить, но в это мгновение в комнату вошла молоденькая девушка в белом переднике. Она несла маленький самоварчик. Поставила его на стол и молча вышла. Когда она скрылась за дверью, Сулейман спросил:
— Это еще что за соловей?
— Ой, отец, ну почему ты сегодня фыркаешь на все кругом. Тебе не все равно кто?
Налив в чашку чаю, Ильшат поставила ее перед отцом и, повернувшись к правой двери, позвала, вероятно, для того, чтобы прекратить неприятную беседу: