Спокойствие Павла благотворно повлияло на Илью. Вдвоем они очень быстро убрали трупы ханыг за сарай-развалюху.
— Порядок, — сказал Логинов. — Пока найдут, пройдет время, ребятки уже подразложатся, станет трудно опознать их. Уверен, что следствия не будет. Теперь — топор.
— Может, вложить его в руку одному из них? — предложил почти совсем уже успокоившийся Илья. — С понтом, один другого и кокнул?
Павел посмотрел на Илью, как взрослый человек на ребенка.
— Ну-ну, собутыльника зарубил и с горя сам себя лишил жизни. Убери его в сумку.
Илья посмотрел туда, куда показал Логинов, и увидел свою темно-синюю сумку из плащевки. А Павел продолжал: — Заверни в газету.
Не дожидаясь реакции Ильи, Логинов сам взял старую газету и, положив в нее топор, протянул сверток Иванову:
— Клади.
— А кровь? — спросил тот, кивая на темные бурые пятна на грязном снегу и выступавших из-под него булыжниках.
— Сегодня вечером пойдет снег, снег с дождем, все смоет, не боись.
«Почему он так уверен?.. Господи, это же сон!..»
Илья поспешил на кухню.
— Здрассь… — проговорил он растерянно. — А где… э-э-э… а где Паш… Пав…
Женщина лет пятидесяти (она чистила картошку) посмотрела на Илью неприязненно. Не прекращая своего занятия, хозяйка или домработница забурчала:
— Павалокин-то? Ушел, чего ему тут делать? Он и глаз сюда не кажет, надо ему больно, занятой шибко. Все занятые теперь, все бегают, как тараканы поморенные… А у меня пенсия двести тыщ. Как ты хочешь, так и вертись. Вот и приходится на старости лет работать… А мне уж семьдисеть, милок.
— Угу, а когда Па…
— Вот ты непонятливый какой, прямо слово, — всплеснула руками женщина. — Говорят тебе — и глаз не кажет.
Становилось ясным — пора сматывать удочки. Куда же направиться? Домой идти не хотелось.
— Так я, это… пойду я…
— Иди, милок, или, — проговорила старуха таким тоном, будто хотела сказать: «Катись-ка ты колбаской по Малой Спасской».
Вместе с тем она, закончив с картошкой, встряхнула руками, вытерла их полотенцем и вопросительно уставилась на Иванова, казалось, что она сейчас скажет: «Ну? Чего ждешь? Иди давай». Однако женщина открыла рот лишь в прихожей у вешалки, когда Илья надел куртку и нерешительно потянулся к дверному замку (точнее, к замкам, так как их оказалось множество).
— А это-то брать не будешь? — спросила она строго.
— Чего? — Илья резко повернулся и посмотрел в том направлении, куда указывала рука женщины.
— Сумка твоя?
«Нет!» — поспешил было ответить Иванов, однако торопиться не следовало. На полу под вешалкой стояла его собственная темно-синяя сумка из плащевки.