Ветер смеется. Или не он, но отец… он ведь здесь похоронен, и земля помнит. У земли на редкость хорошая память… и если ей дать силу…
Она проснется.
Рано или поздно, но проснется сама. Нельзя вмешиваться в естественный ход вещей, разве что безумцу. А Ийлэ уже почти. И смех она слышит явно.
— Папа?
Гром отвечает.
Небо дрожит, не небо — щит стальной, по которому бьют молотом, а звезды — подвески звенят, но держатся. Не будет у Ийлэ мешка со звездным горохом. Не будет ожерелья, равного которому…
Смех становится громче.
Отчетливей.
Она оборачивается.
Никого. И ничего. Черная громадина дома. Ставни и те заперты. И правильно, не след подсматривать. Не сегодня, не в эту ночь. Ийлэ стягивает платье, мокрое, липкое и неудобное. А ветер заливается, ласкает, уже не ледяной — горячий.
И дождь идет.
Умыться можно.
Нужно.
Ийлэ подставляет сложенные лодочкой ладони, набирает воду и пьет, мучимая внезапной жаждой.
— Не спеши, — советует тот же голос, которого не существует. — И все получится.
— Я не знаю…
— Знаешь.
Голос не желает слушать возражения, и сомнения Ийлэ ему не понятны. Он уверен, что все‑то получится, а в небе грохочут крылья грозовых птиц.
Надо спешить.
И в грязь летят нижние юбки… и чулки шерстяные, колючие… вот так‑то лучше… Ийлэ становится на цыпочки, раскидывает руки навстречу грозе.
— Я здесь! — ее голос тонет в громовых раскатах. — Я здесь и вижу вас!
Тучи рвутся.
Расползаются гнилым тряпьем, и в прорехах, чернотой на черном небе кружат птицы. Они спускаются ниже и ниже, разглядывают Ийлэ. Клекочут.
Обсуждают.
Сочтут ли достойной?
Сердце обрывается… и останавливается… вот — вот и смерть. И хорошо. Что может быть лучше смерти в грозу? Ийлэ облизывает губы в предвкушении…
Ну же!
А птицы все кружат, не умея решиться… и белым бутоном в подбрюшье туч расцветает первая молния. Получилось?!
Ийлэ видит ее.
И руки тянет, и не дотягивается, поскольку молния обманчиво близка, но все ж недосягаема. Она застывает, чувствуя, как ноют от напряжения ноги, и спину сводит судорога, и пальцы леденеют.
Ей очень нужно!
Хотя бы одну… одну — единственную… такую, которая не рассыпалась бы пеплом, не превратилась бы в бабочек… не для себя, но для пса.
Он не выживет без молнии.
А Ийлэ — без него.
Капля прирастает так невыносимо медленно, и вытягивается, и все‑таки срывается с нити, летит на Ийлэ, разворачивая белые крылья. Падает прямо в руки.
Горячая.
Сладкая.
— Здравствуй, — шепчет Ийлэ молнии.
Касается губами.
Горькая.
И сладкая, как первый мед… терпкая… хмельная. Сила льется, наполняя все тело Ийлэ, меняя его… и ее много, столь много, что в какой‑то момент Ийлэ понимает, что не справится с этой силой.