— Давай в дом? — предложил Райдо и сделал шаг.
А дом распахнул двери.
До нее тоже недалеко, пусть и по этой предательски скользкой земле, по корням живым… самим бы выжить. Ийлэ двигается с трудом, и Райдо откуда‑то знает, что нельзя ее торопить.
Как знает и то, что сам не успеет.
Не позволят.
На черном небе одна за другой рождались молнии, белые, круглые…
…на куриные яйца похожи…
…яйца в корзинке, переложенные соломой…
…деревенские… и старая кухарка сетует, что ныне яйца стали мелковаты, а приличных и вовсе не найти… эти бы ей понравились…
Мысли удивляют своей нелепостью.
А тело — неподатливостью. Он бежал.
Медленно.
Как же, хрысева мать, медленно!
Молнии падали.
Летели.
К нему летели, или к Ийлэ — не суть важно, главное, что спрятаться Райдо не успеет. И он сделал единственное, что мог — упал.
На нее.
Земля мягкая… это он успел подумать? Или все‑таки нет?
От первой молнии он закричал… а вторая, вторая — уже почти и не больно. Сколько их было? Много… живое железо закипало.
И кипело.
Он горел, но не сгорал, а мир скручивался тугим узлом, грозя раздавить. Райдо захлебывался жаром.
Огонь к огню.
К жиле материнской, первозданной, которая сожжет до пепла, а пепел смешает с иным.
Переплавит.
Перекрутит.
Выпустит на волю… если выпустит, конечно. Странно, что он сумел сохранить саму эту способность думать. А потому, когда боль вдруг исчезла, Райдо сказал:
— Мне… мне не следовало выходить, да?
Он не услышал ответа.
Он видел не небо, не тучи, в которых иссякли запасы молний, но лишь яркие зеленые глаза альвы.
Вот оно как было… Райдо обрадовался, что вспомнил. И огорчился: все же попрощаться не вышло… и смерть‑то нелепая. Молнией убило.
Обидно.
Еще обидней, что яблонь так и не увидел, а те лепестки, которые сыпались с неба, уже и не лепестки, пепел, который в Каменном логе… а странно, раньше Райдо не думал, что пепел так на цветы похож…
Он закрыл глаза, а открыть не сумел.
Веки отяжелели.
Да и само тело вдруг сделалось неподъемным. Он отчетливо ощутил его, тяжелый остов костей, скрепленных нитями сухожилий. Плотные мышцы. И паутина нервов.
Вены, артерии.
Капилляры.
Древо бронхов и мешки легких, которые с трудом растягивались, наполняясь воздухом. А потом ребра сходились и воздух выталкивали. Он поднимался, царапая гортань, и Райдо заходился кашлем.
Его наклоняли на бок.
Раздвигали губы.
И зубы. Райдо стискивал челюсти, но тот, кто держал его, был сильнее.
— Не дури… — голос, который просил не дурить, ускользал, и сознание следом.
Темнота.
Тишина. И никаких лепестков… и верно, какие, к хрысевой матери, лепестки, когда он помереть сподобился…