– Я не голоден, – сказал он. – Твоя жена объявится целой и невредимой.
– Ты уверен? Я нет.
– Подождем, – мягко промолвил он.
Я размышлял, много ли он наврал и насколько серьезной была эта ложь. От него не веяло ничем – разве что пустотой. Я вновь отхлебнул бурбона. С марихуаной он явно не сочетался.
Но Ридженси, похоже, эта комбинация нравилась. Он достал очередной косяк и подпалил его.
– Черт бы побрал убийства, – сказал он. – Рано или поздно сталкиваешься с таким, которое пускает в тебе корни.
Я не имел понятия о том, куда он клонит. Я взял предложенную им самокрутку, затянулся и вернул ее обратно.
– Было раз одно дело, – сказал он. – Дело симпатичного холостяка, который цеплял девчонку и вез ее в мотель. Он занимался с ней любовью; по его просьбе она раздвигала ноги, а он снимал ее «полароидом». Потом он ее убивал. И делал еще фотографию. До и после. А затем отправлялся домой, бросив девчонку в постели. Знаешь, как его взяли? Он собирал свои снимки в альбом. По странице на каждую леди. Его мать была ревнива и подозрительна – она взломана ящик с этим альбомом. Увидела содержимое и хлопнулась в обморок. А когда пришла в себя, вызвала полицию.
– Зачем ты мне это рассказываешь?
– Потому что это меня заводит. Я – работник органов правопорядка, и это меня заводит. Каждый хороший психиатр немножко псих в душе, и нельзя быть хорошим копом, если где-то в тебе, под спудом, не шевелится изверг. А тебя эта история не возбуждает?
– Наверное, ты не очень здорово ее рассказал.
– Хо-хо, вот порадовался бы окружной прокурор, глядя на тебя на свидетельском месте.
– Мне пора идти, – сказал я.
– Могу подбросить.
– Нет, спасибо. Я пешком.
– Я не хотел тебя расстраивать.
– Ты и не расстроил.
– Должен тебе сказать: этот малый с «полароидом» мне интересен. В моих буднях есть что-то такое, что сродни его штучкам.
– Понятно, – сказал я.
– Сайонара, – сказал Ридженси.
На улице я снова начал дрожать всем телом – главным образом от облегчения. За последний час я не произнес ни одного невзвешенного слова. Мне приходилось тщательно выстраивать каждую фразу. Поэтому, покинув его кабинет, я почувствовал себя значительно свободнее. Однако этот мерзавец был чересчур уж сообразителен. Рассказанная им история действительно возбудила меня – точнее, неприятно задела глубокую душевную струнку.
На что же он намекал? Я вспомнил фотографии обнаженной Мадлен, которые делал давным-давно, и обнаженной Пэтти Ларейн, которые делал недавно. Они прятались где-то в моем кабинете, точно рыбы, пощипывающие риф. При одной мысли о том, что они там лежат, я испытывал низкое торжество обладания, словно владел ключами от каких-то острогов. Я вновь начал спрашивать себя: неужели я и есть тот жестокий убийца?