Значит, она живет отдельно… Это характерно. Но не в этом дело; мне кажется, я тоже способен наслаждаться этими ночами над водой…
Мне приходит в голову мысль, занимающая меня уже давно:
— Вы не англичанка, сударыня?
— Я? Ничего подобного! Я… все, что хотите, испанка, француженка, креолка: я родилась в Гаване.
— Я был уверен, что такие глаза и такие волосы… Но вас зовут Мэри…
— Мари! Мариа… Мариа де Грандморн. Видите, совершенно не английское имя!.. Но сэр Арчибальд не умеет произносить «Мариа» по-испански, или «Мари», как мне нравится…
Шотландка, чувствуя, что на нее не обращают внимания, делает попытку напомнить о себе:
— Вы выпьете чаю, полковник, не правда ли?
— Нет… мисс Эдит.
(Я сказал «мисс» намеренно. Это безумная дерзость: она дочь графа, earl, следовательно, леди. Это мне небезызвестно, я прожил полтора года в Лондоне. Но она вовсе не должна знать моей биографии. Ну, а если знает, тем лучше!..)
И я обращаюсь к леди Фалклэнд:
— Я очень люблю чай, но только китайский или персидский: три глотка ароматной жидкости, которую пьют без сахара, без сливок, без кекса… А этот англо-саксонский полу-обед — «five-o-clock» мне как-то не по душе. Я слишком стар, чтобы подкрепляться между завтраком и обедом.
Леди Эдит сжимает свои тонкие губы. Леди Фалклэнд смеется.
— О, вы найдете персидский чай во всех кафе Стамбула. Он превосходен. Но пока что я вас угощу настоящей турецкой дондурмой. Не бойтесь, это не слишком сытно.
— Мэри, вы больны! Неужели вы заставите полковника съесть эту отвратительную смесь, которую продают уличные разносчики?
Я вступаюсь:
— Хельваджи?.. Чудесная мысль, мадам! Представьте себе, что я обожаю все эти сладости, которые с таким удовольствием грызут дети.
Она звонит. Входит горничная-гречанка, выслушивает приказание своей хозяйки и уходит, бросив вопросительный взгляд на леди Эдит. Ах, так? Нужно, чтобы леди Эдит подтвердила приказание?
Дондурма долго не появляется, и хевальджи наводит меня на мысль о Сладких Водах.
— Сударыня, что если я вас очень попрошу привести того хорошенького мальчика, которым я любовался на днях в вашем каике?
Она расцветает радостной улыбкой.
— Вам это действительно доставит удовольствие? Ну, конечно, позову… Подождите.
Она быстро выпорхнула из комнаты. Странная женщина! Моментами ей нельзя дать и двадцати лет: когда она смеется, когда она в движении, молодость сквозит тогда во всех ее жестах, и она совершенно преображается. Но через секунду на нее ложится тяжелая грусть и давит ее; она вдруг делается мрачной, усталой, старой… Тридцать лет… Больше? Трудно сказать.