— Не знаю.
— Как «не знаю»? Покритикуйте руководство. Полезно.
— Не принято это у нас: приехал, палец о палец не стукнул, и уже — с критикой. Народ скажет: выскочка, балабол.
— Не выступите, другое скажут: «Сапун». А вы такую речь произнесите, чтобы и критика была и придраться невозможно, что критикуете Малинова, допустим. Следует ему голову намылить… за тот же опорный пункт, — снова, перескочив на свое, загорелся Иван Евдокимович.
Но Аким Морев умело отвел его от опорного пункта, и они заговорили о Черных землях, об их использовании, оба невольно вспомнили Анну Арбузину, но не коснулись ее: Аким Морев уже считал: «Теперь грех отпускать шуточки», а Иван Евдокимович память об Анне хранил в чистоте, как хранит юноша-романтик.
— Пора бы и на покой, Аким Петрович, — наконец проговорил академик, почувствовав такую усталость во всем теле, что готов был свалиться на ковер и заснуть, будто на травке под ласковым солнцем.
— Да, пожалуй, — ответил Аким Морев, видя, как заря уже лезет во все окна. — Идите. Постелю в кабинете, на диване. — Он, прихватив со второй кровати одеяло, простыни, подушку, направился в кабинет, но в дверь кто-то робко постучал. — Кто? — спросил он и поспешно открыл дверь.
Перед ним стояла Анна Арбузина, держа маленький чемоданчик. По всему было видно: она озябла — губы дрожали, кисти рук покраснели. Поставив чемоданчик, растирая пальцы, она смущенно заговорила:
— Извинения прошу, Аким Петрович, просто и не знаю как. Я уже с час хожу под вашими окнами, а зайти боюсь. Думаю, спит. Но огонь отчего горит? Думаю: а может, забыл погасить? В обкоме мне квартиру вашу показали и уверяли: «Не спит еще». А я боюсь. Только смотрю — утро уже. Может, разбужу, что ж тут? Простит. Иван-то Евдокимович как? Уехал поди? А я к нему — о саде…
— Да. Уехал. Конечно, — решив пошутить, заявил Аким Морев. — В тот же день сел на самолет — и прощай. Только его и видали. Полечу, слышь: в Москве дела-дела-дела… А здесь, слышь, развинтился малость: сердцу волю дал.
— Вот оно как… — Анна села на маленький чемоданчик, да и замерла. — Ну, что ж, — невнятно проговорила она. — Иногда облачко появится на ясном небе… любуешься, любуешься им… а оно и растает…
Аким Морев повернулся и в дверях увидел онемевшего Ивана Евдокимовича.
— Облачко? Это не облачко, а целая туча. Ну! Очнитесь, академик.
— Аннушка! — наконец-то вырвалось у того.
Она не поднялась, а вся взвилась и, идя навстречу ему, прошептала:
— Думы… одолели меня.
5
Анна, с разрешения Акима Морева, весь день наводила порядок в квартире. Перед уборкой ей казалось, что здесь все очень чистенькое, однако она намела целую кучу мусора — опилок, пыли, ошметок грязи из-под диванов, шкафов, ковров, произнося при этом: