— Представь себе, Эллочка.
— Лидочка…
— Я знаю, что говорю. Эллочка!
Она смеется, и на белой чистой левой щеке появляется ямочка.
— Ну, что ты меня перекрестил?
— Ничуть. Ты людоедка, Эллочка.
Она продолжает смеяться, так как не знает, что ответить, и не понимает, почему людоедка — обязательно Эллочка.
— Любовь моя, расшевели там своих подружек. Я помираю от голода.
— А потом куда?..
— К тебе. Если не возражаешь.
— Трезвый? — удивляется она и снова смеется. Она знает про свою ямочку. И постоянно помнит о ней.
— Я уже старый и не меняю привычек.
Приносят мне обед действительно молниеносно. Лидочки-Эллочки не видно, чешет, вероятно, языком в кулуарах своего ресторана. Но когда я расплачиваюсь, она появляется и, проходя мимо, бросает:
— Я жду.
Дождь прекратился, и кое-где выглядывают между туч кусочки синего неба. Эллочка болтает о чем-то, но я ее плохо слушаю.
— Может быть, пойдем в кино? — спрашивает она у самого своего дома.
Это что-то новенькое. Правда, я не видел ее несколько месяцев — срок вполне достаточный для перемен.
— Нет, не пойдем, — говорю я.
— Боишься свою косоглазенькую? — озорно улыбается Эллочка.
Бог мой! Как все всем известно в этом городишке! Даже больше, чем все. Я усмехаюсь.
— Нет, Эллочка, еще не боюсь. Просто не хочу.
— Ну, тогда другое дело! — И снова смеется.
Мы поднимаемся по лестнице в двухкомнатную Эллочкину квартиру, где она живет со старухой матерью и сынишкой лет пяти-шести. Поднимаемся, а я как-то судорожно думаю о Лене, обо всей этой невероятно дурацкой ситуации.
Почему я здесь? Ну, какого черта? Здесь, а не там? Потому что здесь проще, здесь — все ясно?.. Если бы был Ваня! Сидел бы сейчас, конечно, у него, и все было бы нормально. И были бы мы с Леной просто друзья-приятели, как прежде…
Я лежу и курю. За окном совсем темно. И в комнате темно. Только вспыхивает моя сигарета. Тихо бубнит радио. А кровать очень мягкая. И все мне вдруг начинает казаться здесь нереальным: и комната, и эта кровать, и Эллочка, лежащая рядом, и сам я. И неожиданно ко мне прорывается радио: «Дуэт… Аккомпанирует на клавесине…» На клавесине! Какой же нынче год? Я даже вздрагиваю. Сажусь на кровати.
— Надо идти мне, Эллочка, — говорю я тихо, а во мне все орет: «Зачем ты здесь?! Что это за чушь?!»
— Ты разве не останешься? — обиженно говорит Эллочка.
На моем столе — тарелка с пончиками. Пробую, колочу в стену, как всегда, кричу:
— Вкусно-о! — по привычке, по инерции.
Соседка появляется в дверях моей комнаты почти моментально. Даже пиджак не успел снять.
— К тебе два раза приходила Леночка. Только недавно ушла.