«Вот стерва», — пробормотала я неслышно.
И заговорила о наградах в области журналистики. Это лучшее изобретение человечества, с точки зрения тех, кто их получает, — и бесстыдный балаган, замешанный на политиканстве и кумовстве, по мнению тех, кому не повезло. Извиняющимся тоном я призналась, что бывала и с той и с другой стороны. Она спросила, важны ли для меня награды и другие формы признания и оценки.
— Да нет, конечно! — огрызнулась я. Пожалуй, чуточку поспешно и агрессивно.
Воцарилось молчание, и я тут же вспомнила кое-что неприятное.
В прошлом я совершила массу поступков, за которые мне теперь мучительно стыдно. И пожалуй, худший из них — звонок председателю жюри ежегодной Премии шотландской прессы, местного журналистского «Оскара». Вся в слезах, я спросила, почему не попала в список номинантов.
Сами понимаете, председатель комиссии был ошарашен. Однако вежливо объяснил, что к претендентам предъявляются очень высокие требования и жюри сочло, что моя работа недостаточно хороша. Я впала в истерику.
— Недостаточно хороша? — прорыдала я. — Вы сказали «недостаточно хороша»? Неужели все члены жюри решили, что я недостаточно хороша? Может, хоть кто-то рискнул признать, что я почти дотягиваю до нужного уровня? Что у меня есть потенциал и когда-нибудь я войду в число избранных — если постараюсь?
Он явно потерял дар речи. А я заявила, что почти год занималась темой малолетних беженцев, которых незаконно держат в заключении. Градус безумия и отчаяния нарастал с каждым словом. Я воскликнула, что, пока жюри Премии меня не отвергло, я считала эту работу своим главным журналистским достижением и ужасно ею гордилась.
— Но это же самое главное. Только это и важно, — сказал он и повесил трубку.
— Возможно, он сказал это, чтобы от меня избавиться. А возможно, он ходил на психотерапию и действительно так считал. Ха-ха.
Доктор Дж. шутку не оценила. А если и оценила, то оставила свое мнение при себе.
Опять наступила тишина. Я вспомнила, как хлопотала о судьбе одной семьи, которая искала в Британии убежища. Это была мать с четырьмя детьми — хорошенькими и умненькими, как на подбор. Даже сейчас, спустя пять лет, я с ними переписываюсь. Они томились в центре приема беженцев в здании бывшей тюрьмы больше года. Я чуть не свихнулась на этой почве. Собирала деньги им на рождественские подарки, ездила к ним в гости, когда их депортировали. Я даже наводила справки об усыновлении. И вот, лежа на кушетке психоаналитика, глядя, как солнечные зайчики скачут по полу и стенам, я задавала себя очень неприятные вопросы. Зачем я тогда все это делала? О ком я плакала? Кого я пыталась спасти? Их — или себя?