И все время ей казалось, что она забыла что-то очень-очень важное. Важнее этого, забытого, не было и не могло быть ничего, но что это — Наташа не помнила. Снова и снова перебирая каждый момент того странного вечера, упиваясь тоской при воспоминании о руках, улыбке и глазах Вадима, она пыталась вспомнить — и не могла. То же самое было и на следующий день, когда пришлось сделать уборку и постирать, но большая часть дня все равно осталась свободной. От Марьи Антоновны, заглянувшей с тарелкой горячих пирожков, Наташа чуть ли не шарахнулась: почему-то видеть всегда приветливую соседку было неприятно и тоскливо. Она тоже это заметила, озабоченно поинтересовавшись, не заболела ли Наташенька. Наташа вяло и виновато подтвердила, что — да, заболела, а потом, когда дверь за Марьей Антоновной закрылась, подумала, что не такая уж это и ложь. Голова действительно болит, тело ломит и на душе такие кошки скребут… Похоже, вино Анжелики не помогло — и простуда все-таки не минует.
Вечер последнего выходного она проторчала у телевизора, беспрестанно делая горячий чай и заедая его пирожками с повидлом: аппетит почему-то никуда не делся, или это организм запасался на время болезни? Ночью снились кошмары: вязкие беспорядочные сны с меняющимися картинами, незнакомыми людьми и постоянным ощущением чужого взгляда. Ничего страшного в этом не было, но ни на секунду бесконечной ночи, даже сквозь сон, Наташу не отпускала дикая тоска, от которой хотелось плакать, просыпаясь и снова засыпая, комкая подушку и влажную от пота простыню.
Утром она встала разбитая настолько, что мелькнула мысль позвонить шефу и сходить в поликлинику за больничным — наверняка ведь температура. Да и градусник надо бы купить. И лекарства, наверное… Но курточка, долг, премия. Премию после больничного можно не ждать. И Наташа вытащила себя из постели, беспрестанно зевая как-то накрасилась, натянула высохшую «итальянку» и запрыгнула в маршрутку.
Водитель принял желтую монетку — Наташа всегда готовила деньги заранее и под расчет — прикрыл дверь, и, перед тем, как тронуться, включил радио. Треск, хрип, потом уверенно и чисто пробившаяся волна… Наташа сидела, глядя в окно на знакомые улицы и все сильнее сжимая сумочку: изнутри поднималась ледяная дрожь.
— А ну-ка сделайте мне фото, месье Жан! — пропел хриплый шансонный голос на разухабистый мотивчик. — Ведь я сегодня вист — и два туза в кармане…
Наташа стиснула сумку, подавляя тошноту и гадкий в своей непонятности страх.
— Я мимо них растаю, как в тумане. А ну-ка сделайте мне фото, месье Жан…