Как я должен был поступить в таком случае? Принял «соломоново» решение: за меткую стрельбу и находчивость объявил Вано благодарность, а за нарушение строя по охране «илов» — выговор. Вано стоял передо мной по стойке смирно, но я видел, как от обиды у него потемнели глаза, губы сжались, дрогнули тонкие крылья носа. С этого дня в наших отношениях появилась некоторая холодность. Мне было жаль терять дружбу Вано, но служба и долг перед Родиной — превыше всего.
Не раз я задавал себе вопрос, правильно ли поступаю в том или ином случае, так ли должен поступать командир. Что-то тревожило меня, не давало покоя. Правильность моего поведения как командира подтвердил неожиданный разговор в политотделе дивизии, куда я был вызван в те дни.
Здесь мне вручили партбилет! Я держал в руках алую книжечку — самый дорогой для советского человека документ, свидетельство его принадлежности к великой партии Ленина.
Начальник политотдела беседовал со мной, интересовался, как я осваиваюсь со своей командирской должностью, и неожиданно сказал:
— Я знаю, что вам тяжело наказывать своих товарищей. Но помните: вы — командир, вы — коммунист, и дисциплина прежде всего. Не принимайте близко к сердцу обиду Исмахамбетова...
— Да я... — начал было я что-то объяснять, но начальник политотдела остановил меня:
— Я все знаю и понимаю вас. Вы поступили правильно, а вашему другу Вано надо подумать о своем поведении в воздухе...
Бывают дни, богатые радостными событиями. Таким был и этот день. Не успел я вернуться в эскадрилью, как пришла весть, что нашей дивизии присвоено звание Ковельской и она награждена орденом Красного Знамени. Как ликовали все мы! Значит, наши боевые дела замечены и очень высоко оценены. Ну как же не радоваться этому, не чувствовать прилива новых сил!
И третье событие в этот же день: мне вручили второй орден Красного Знамени. Вместе со мной получают ордена Бродинский, Хохряков, Исмахамбетов, Чистов. И только один орден остался лежать в коробке — орден Лобастова. Позднее его переслали родным погибшего...
На следующее утро снова начались полеты. Их открыли мы с Витей Бродинским. Мы шли к Варшаве, видели ее страшные руины, тянущиеся к небу столбы дыма. Трудно было даже представить, что тут, на берегу Вислы, стоял город, большой и прекрасный. Но мы верили: люди, любящие жизнь, возродят Варшаву, сделают ее еще красивее. А тем, кто погиб под руинами, кто сражался за освобождение города, поставят памятник.
Мы проходим над одной из железнодорожных станций вблизи Варшавы, рассматриваем действующие дороги. И вдруг я слышу голос Вити: