Лариса рассказывала об этом спокойно, словно не осознавая всю дикость и ненормальность сложившейся ситуации. Личный выбор родителей был «переложен» на плечи ребенка. Лариса все детство получала послание: «Мы всемогущи, могли тебя убить, но пощадили – будь нам благодарна за это».
В расширенной семье ничего об этом не знают, дедушки и бабушки часто говорили родителям Ларисы: «Жаль, что у вас только одна дочь». Родители гордятся своим ребенком: она красива, успешна, умна… Они и не подозревают, что все ее экстремальные увлечения являются попыткой доказать себе и другим, что она имеет право на жизнь, что она – человек, что она есть…
Поэтому во многих ситуациях говорить на тему абортов с детьми, особенно если они об этом не спрашивают, просто недопустимо. Это относится к интимным отношениям родителей, и посвящать в них детей нельзя. Нельзя – и точка. Не дело детей судить и осуждать родителей, не дело детей подсматривать в замочную скважину за их жизнью.
Но эта тема очень возбуждает, и спекулятивно-манипулятивные попытки некоторых специалистов объяснить во время расстановок происходящее в жизни человека тем, что кто-то когда-то сделал аборт, уже стали тривиальными.
Я наблюдала случай, когда участники расстановочной группы уже не в первый раз и очень спокойно занимали свои места «Мишеньки», «Дашеньки», «Лизочки» как абортированных детей одной из участниц… Это был фарс, потому что сама клиентка ни разу не прожила по-настоящему свою боль: ненадежных, бросающих мужчин, страх одиночества, неуверенность в себе. Она все время бодро прощалась с «абортированными детьми» и… ничего в ее жизни не менялось.
Если женщина нуждается в действиях по легализации такого болезненного для нее решения из прошлого, как аборт, она имеет на это полное право. Ей требуется хороший специалист, который поможет пройти заново тяжелый путь без ретравматизации. Однако для многих такая работа связана с новыми интроектами: на каждом углу рассказывают ужасные истории о «женщинах, убивающих своих детей». Как только меняется семантика и «аборт» называют «убийством ребенка», женщина становится убийцей. Кликушеские семинары-покаяния не помогают, потому что работа с травмой – это очень личное дело. При этом и в индивидуальном, и в групповом формате должны оказываться существенная поддержка и задействоваться множество ресурсов. Работа под копирку – расскажи, поставь себя и мужчин, поставь абортированных детей, скажи им… и т. д., выполненная непрофессионально, – часто вредит, а не помогает.
Мы говорим о женщинах и мужчинах, принявших решение об аборте, – да-да, мужчины включены в этот процесс, они тоже страдают, а иногда у них просто не спрашивают. Однако бывают другие ситуации, когда выросший ребенок «чувствует», что у него были брат или сестра. Вырастая, такие дети начинают свои расследования, пытаясь узнать семейную историю. Каждый родитель сам решает, сообщать информацию, связанную с абортом, или нет. У меня нет подходящего для всех случаев ответа. Я только хочу предупредить, что эта информация очень интимная. Часто, услышав о том, что мама прерывала беременность, ребенок возлагает на себя иррациональную вину («Если бы я лучше себя вел… не болел… не ругался с мамой… слушался…») и отравляет себе жизнь фантазиями о братьях-сестрах, которые у него могли бы быть. К сожалению, реальность не имеет сослагательного наклонения – случилось только то, что случилось, а остальное – интерпретации, истории, мифы. Правда об абортах нужна тогда, когда она позволяет восстановить баланс в отношениях.