Так-то и вышло, что в канун дня святого Марцелина въехал в стены Альтены отряд «башмачного» войска, а в нем – посланный из самого Ульма капитан Ортуин Ольц да молодой Дитрих по прозвищу Найденыш. Этот последний привечен был Блаженным Гидеоном, вот уже более года выжигавшим ведьмачество по землям, где вместо баронов да магистратов установилась власть честного люда; привечен же был Найденыш оттого, что якобы за милю чуял любое колдовство и искаженье божьего замысла. А Ортуин Ольц прославился на поле под Шварцмильном: именно его отряд захватил тогда знамя остерского графа, а самого графа – нашинковал в мелкую капусту.
И теперь въезжали они в Альтену, дабы воздать по справедливости убийцам.
Тогда-то Утер Махоня их и увидал впервые.
* * *
Утер Махоня был школяром, недоучившимся жаком.
По правде сказать, и жаком-то называть его не слишком пристало: успел он дорасти лишь до звания «желторотого», а потом мутная волна «башмачного» бунта подхватила его и повлекла за собою. Выучился, с грехом пополам, читать-писать, усвоил основы Доната да вкусил студенческих вольностей – вот и все его школярство.
Еще вынес он из университета в Ульме свое прозвище: Махоней его, высокого и костистого, нескладного, будто едва оперившийся вороненок, студиозусное братство назвало по злому, насмешливому своему обыкновению. Утер с прозвищем если и не смирился, то сжился, а порой даже подписывался в документах Минускулюсом, на ученый лад.
Подхваченный бурлением, охватившим германские земли, Утер, тем не менее, благополучно избег ратных полей: тех, где «башмаки» взяли верх, и других, ставших для них полями траурными. Оказалось, что и у освобожденного народа есть нужда в писарях да счетоводах, и тем-то Утер и зарабатывал нынче себе на хлеб. Нраву он был спокойного, а юношеская нескладность грозила с возрастом обратиться мужской красотой, и, как говаривал тот самый Гюнтер Протт, что в недобрый час нашел тело Кровососа, от девок Махоне тогда отбою не станет.
Пока же служил он в канцелярии «башмачного» войска, взяток не брал, но лишний грошик нет-нет да и прилипал к его пальцам: на пиво да пряную свинину всяко хватало, а большего Утер и не желал в ту пору.
И так уж случилось, что именно Утера Махоню, купно с несколькими другими «башмаками», отрядили к Луговым воротам встречать прибывающих Франкфуртским трактом умельцев дознавательского ремесла.
Как известно, Альтена успела взбунтоваться еще до того, как «башмачные» капитаны повели своих желдаков против церковной да баронской сволоты, – и войсками пфальцграфа тогда же была усмирена. Однако нынче, поболее года, власть в Альтене держали новые хозяева. У Луговых же ворот раз за разом – и когда Альтена встала против юдейского племени, и когда испытала на себе тяжесть пфальцграфской руки, и когда руку ту с выи своей сбрасывала – разыгрывались схватки между теми, кто городом владел, и теми, кто власти той жаждал. Оттого подкопченным стенам и проплешинам пепелищ в Альтене никто не удивлялся: уж пришло такое время, что пики сделались важнее пил да киянок. Погорельцы же, кто не сложил головы, переселились в дома побогаче. А таких-то в Альтене – городке небольшом, в мирные годы хорошо если с тремя-четырьмя тысячами жителей – стало вдруг вдосталь. Любой бунт раздуваем ветрами, что веют в спины гулящим людям, а уж в таких-то недостатка в те годы в германских княжествах не было. Вот и выходило с альтенцами: кто сгинул в кроваво-дымной круговерти, кто отправился на эшафот, а кое-кому пришлось родной дом покинуть – и не своею волею.