Я проскочил в люк, но крышку заело.
К тому времени, когда я наладил крышку, пурпурные попугаи выкрикивали мое имя и стеклянная змейка пыталась пробраться на борт.
Тогда я нашел электроввод и воспользовался им.
— Ну ладно, черт вас побери! — прокричал я. — Я улетаю! До встречи! Я вернусь!
Засверкала молния, грянул гром, в горах начиналась гроза, и она двигалась в мою сторону. Я освободил крышку люка.
— Уходите с поля! — крикнул я и захлопнул крышку.
Я задраил ее намертво, плюхнулся в кресло управления и задействовал все системы.
На экране я увидел, как уходят звери. Через поле протянулись клочья тумана и первые капли ливня застучали по корпусу.
Я поднял корабль, началась гроза.
Я миновал ее, вышел из атмосферы и лег на нужную орбиту, чтобы установить курс.
И так вот каждый раз, когда я покидаю Вольную, а покидать ее я стараюсь незаметно, без прощания. Но у меня ничего не выходит.
Как бы то ни было, а приятно чувствовать, что тебя где-то ждут.
В соответствующий момент я покинул орбиту и начал удаляться от Вольной. Несколько часов подряд меня мутило и руки ходили ходуном. Я выкурил слишком много сигарет, и во рту пересохло. Там, на Вольной, я отвечал за целый мир и целый мир хранил меня. Теперь я сам выходил на большую арену. На какой-то миг я и в самом деле решил вернуться домой.
Потом я вспомнил о Кати и Марлинге, о Рут и Нике — давно умершем карлике, и о брате Чаке, и, ненавидя самого себя, продолжал приближаться к точке фазоперехода.
Это случилось внезапно, едва только я вошел в фазу и корабль переключился на автопилот.
Я начал хохотать, и чувство пренебрежения опасностью охватило меня, совсем как в старые времена.
Ну и что, если я погибну? Для чего необычайно важного я живу? Развлекаться с наемной куртизанкой? Черта с два! Рано или поздно все мы попадем в Токийский залив, не исключая меня самого, — это я прекрасно понимаю. Пусть лучше костлявая старуха настигнет меня на пути к чему-то хоть в малой доле благородному. Это лучше, чем, подобно цветку в кадке, дожидаться, пока кто-то не вычислит способ прикончить меня в собственной постели.
И тут на меня нашло…
Я затянул старую литанию, написанную на языке более древнем, чем человечество. Впервые за многие годы я пел ее, потому что впервые за многие годы чувствовал себя к этому готовым.
Казалось, свет в кабине померк, хотя я знал, что светильники горят, как всегда, ярко. Казалось, что указатели приборов на панели управления уплыли вдаль и превратились в горящие глаза ночных хищников, следящих за мной из темноты леса. Мой голос теперь, казалось, уже не принадлежал мне и звучал как голос другого человека, сидящего передо мной. И в своем сознании я последовал за ним.